Я провёл большим пальцем по её челюсти, стараясь запомнить её лицо в дрожащем свете факела. Она казалась одновременно хрупкой и вечной — последним прекрасным, что осталось в разрушенном мире.

На это короткое мгновение тюрьма перестала казаться гробницей и стала похожа на сердцебиение — один хрупкий, непокорный удар сердца посреди пустоты.

Мы целовались не для того, чтобы вспомнить любовь.

Мы целовались потому, что это было единственное, чего тьма ещё не могла у нас отнять.

Потом Амара посмотрела мне в глаза. Дым щипал её ресницы, но огонь в её взгляде не дрогнул.

— Ложись, — тихо сказала она. — На живот.

Её голос был спокойным, но пальцы дрожали.

Я без раздумий подчинился. Гордость сгорела вместе с моей плотью. То, что от меня осталось, уже не умело сопротивляться.

Под ладонями холодил известняк — грубый и влажный. Когда я опустился на него, боль пронзила всё тело — резкая, мгновенная, живая. Кожа цеплялась за неровный камень, и из моей груди вырвался хриплый вдох.

Амара опустилась позади меня. Я услышал тихий звон стекла, шелест льняной ткани, хруст трав, которые она растирала между ладонями. Их запах постепенно наполнил воздух — мята, мирра, кедровое масло и лёгкий цветочный аромат, пробивавшийся сквозь запах дыма.

Она осторожно сняла с меня остатки туники, её пальцы двигались с той осторожной точностью, с какой прикасаются к священным руинам. Во время Испытания ткань присохла к ранам, и, когда она оторвала её, вместе с ней сошла и кожа. Боль вспыхнула ослепительно ярко, пронзив мне спину, словно оживший огонь. Я крепко стиснул зубы, заставляя стон остаться внутри.

Потом её ладони коснулись моей спины — бережно, несмотря на страшные раны, осторожно, несмотря на дрожь в собственных руках, и с тем неповиновением, с которым она осмеливалась дарить милосердие в месте, созданном для жестокости.

Её руки двигались с точностью человека, который делал это слишком много раз, человека, научившегося делать милосердие похожим на повиновение. Она окунула полоску льняной ткани в целебную мазь и осторожно наложила её мне на спину.

Сначала мазь показалась холодной, потом начала. Тихое шипение, с которым она соприкоснулась с плотью, заполнило маленькую камеру.

— За мной постоянно наблюдают, — тихо, ровным голосом сказала она. — Мне разрешают выходить только для того, чтобы лечить. Не больше и не меньше. Я лечу тех, кого они выбирают, и только тогда, когда они этого хотят.

Её голос звучал ровно, но под этим спокойствием скрывалась едва заметная дрожь усталости.

Она сильнее прижала ткань к ожогу, и я не смог сдержать звук, сорвавшийся с моих губ, — наполовину стон боли, наполовину вздох облегчения.

— Я сплю на лежанке для целителей, — продолжила она тем же ровным голосом. — Но там холодно, а камень под ней не даёт мне забыть, где я нахожусь. Я ем из ржавой миски. Никакого света. Никаких голосов. Только цепи и тишина.

Пока она обрабатывала мои раны, запах трав становился всё сильнее. Боль притупилась, сменившись медленно разливающимся теплом, которое постепенно охватывало всё моё тело. Дышать стало легче, но совсем немного.

— Иногда, — прошептала она, — я забываю, какого цвета небо.

Её слова повисли между нами — тихие, хрупкие, поглощённые тьмой.

Я слегка повернул голову, чтобы посмотреть на неё в дрожащем свете факела. Её коса растрепалась, и одна прядь прилипла к щеке. Запястья были перепачканы кровью и пылью. Под глазами залегли тёмные тени — такие, которые уже никогда не исчезнут до конца. Кожа побледнела и натянулась на заострившихся от голода скулах.

Но она всё ещё была Амарой.

Всё ещё оставалась собой во всём, что действительно имело значение.

Всё ещё была той женщиной, которая когда-то увидела человека под моими шрамами.

Я взял её за руку и поднёс к губам. Её кожа была сухой, мозолистой и настоящей. Я уже успел забыть, что значит чувствовать что-то настоящее.

— Я обещаю тебе, Амара, — сказал я, и голос с трудом пробивался сквозь сорванное горло. — Я вытащу нас отсюда. Чего бы мне это ни стоило.

Она улыбнулась — едва заметно, тепло и так же мимолётно, как свет факела.

— Лазарус… — Моё имя тихо дрогнуло на её губах. — Ты нужен мне живым. Не умирающим ради надежды.

— Я должен пройти Испытания, — тихо сказал я. Эти слова казались чужими, тяжёлыми, словно их произносил кто-то другой. — Это единственный выход. Если я одержу победу, мы оба будем свободны.

Выражение её лица изменилось. Свет в её глазах померк, уступив место чему-то более холодному — страху, скрывавшемуся под маской понимания.

— Если они поймут, что ты мной дорожишь…

Её голос дрогнул, но она не договорила.

Наступившая тишина оказалась тяжелее окружающего нас камня. Она давила так, что заглушала даже потрескивание факела.

— Они уничтожат меня, — наконец прошептала она. — И заставят тебя смотреть.