Лазарус поднял второй меч, медленно поворачивая его в руках. Ярость исказила его лицо, а Северен тем временем откинулся на спинку трона, наблюдая за нами с видом человека, смакующего следующую сцену трагедии, которую сам же и написал.

— Сражайтесь в своей маленькой войне сломанными игрушками, — прошипел Северен. — Это ничего не изменит. Яма всё равно пожрёт вас обоих.

За его спиной зеркало запульсировало — один раз, затем второй. Его поверхность пошла рябью, словно внутри стекла бушевала запертая буря. Существа по ту сторону придвинулись ближе, их силуэты расплывались по поверхности, отчаянно пытаясь вырваться наружу.

А затем оно открылось.

Из ниоткуда налетел холодный, сырой ветер, принеся с собой запах гниения и солёной воды. Весь зал содрогнулся, словно и он боялся того, что ждало по ту сторону.

Лазарус посмотрел на меня. Его взгляд был твёрдым, а челюсти были сжаты от ярости и решимости. Не сказав ни слова, он шагнул вперёд, сжимая в руке бесполезный меч, висевший вдоль бедра.

Я пошёл за ним. Тьма потянулась к нам, и мир вокруг исчез.

В тот же миг, как мы переступили порог, зеркало за нашими спинами захлопнулось со звуком, похожим на треск ломающейся кости. Свет исчез, и тьма поглотила всё.

Я не мог дышать.

Воздух стал тяжёлым в то самое мгновение, как мы вошли сюда, насыщенный чем-то, что никогда не предназначалось для человеческих лёгких. Каждый вдох обжигал, опаляя горло, словно я глотал раскалённый пепел. Под его тяжестью мои рёбра болезненно сдавило. Казалось, сами стены истекали кровью, а чёрный огонь полз по жилам теней, пульсируя в такт сердцебиению, которое принадлежало не нам.

Яма Теней была живой.

И она ненавидела нас.

В темноте зашевелился шёпот — тонкий, скользкий, просачивающийся сквозь мрак. Он заползал мне в уши, пока по шее не потекла тёплая кровь. Сначала это был лишь шум — треск ломающихся костей, шипение костного мозга, медленный вязкий вздох чего-то, что умирало… и было этому радо.

А затем этот шум заговорил.

Тысячи голосов одновременно поднялись из темноты, заполняя её собой. Мужчины. Женщины. Дети. Одни выли. Другие рыдали. Третьи смеялись так, что их смех скрежетал, словно нож по стеклу.

Затем появились зеркала.

Они не поднялись — они словно вытекли из стен, превратившись в высокие плиты чёрного стекла, заключённые в рваные железные рамы. Каждая поверхность дрожала, будто пыталась вспомнить, что такое отражение. Когда в одном из зеркал появилось моё лицо, оно уже не было моим. Мой рот растянулся в улыбке, которой у меня никогда не было. Зубы почернели и влажно поблёскивали. Из пустых глазниц текла чёрная смола, обжигая мою кожу, пока стекала вниз.

Рядом отражение Лазаруса исказилось. Его горло было перерезано от уха до уха, превратившись в чёрную ухмылку разрушения. Из раны с бульканьем хлынула густая кровь, медленно стекая по груди тёмными струями. Он потянулся ко мне окровавленными, скользкими руками… и в следующее мгновение оба наших двойника попятились назад, растворившись в собственной тьме, словно звери, скрывшиеся в высокой траве.

Следом ударил запах — гниль, дым, железо. Желудок скрутило. Воздух стал вязким, тягучим, словно смола, заполняя мои лёгкие. Я рухнул на одно колено, задыхаясь. Каждый вдох обжигал горло. И тогда тени пришли в движение — тонкие змеи ночи заскользили по полу, поползли в мои ноздри, забрались за глаза и хлынули в мой открытый рот.

Их прикосновение было огнём — медленным, пожирающим жаром, который полз по нервам, прогрызал кости и выжигал сами края сознания.

— Лазарус? — прохрипел я. Собственный голос был сорван до неузнаваемости.

— Что? — хрипло отозвался он, но это единственное слово прозвучало надломленно, искажённо, словно вместе с ним ответил кто-то ещё.

Тень полоснула у самого моего лица, шипя, словно сталь, скребущая по кости.

— Какого хуя мы должны сражаться с этим тупыми мечами? — выкрикнул я, вслепую разворачиваясь в темноте.

— Да хрен его…

Его ответ оборвался криком. Это была не человеческая боль. Что-то более древнее. Что-то, что знало, куда нужно бить. Этот крик словно содрал кожу с моих рук и вонзил когти мне в позвоночник.

— Лазарус!

Я, пошатываясь, бросился на его голос, но тени сомкнулись над ним, полностью поглотив его силуэт. Я протянул руки в темноту. Под пальцами не оказалось ничего, кроме дыма и жара.

— Боль! — Его голос рвался на части. — Она пожирает меня… изнутри…

И тогда это обрушилось на меня.

Я судорожно вдохнул, но само дыхание стало моим врагом. Огонь разорвал лёгкие и понёсся по венам, словно расплавленное стекло. Сердце болезненно сжалось, а кожа начала трескаться, покрываясь светящимися разломами, которые разбегались по телу, словно молнии. Я вцепился себе в горло, пока ладони не стали скользкими от крови, но остановить это было невозможно. Яма хотела, чтобы мы продолжали дышать. Она хотела скормить нас самой себе.

Шёпот проник ещё глубже. Он заполнил мой череп, обвиваясь вокруг каждой мысли.

— Именно к такой смерти ты шёл всю свою жизнь.