Рядом с троном стоял купол из дымчатого стекла, его поверхность была испещрена прожилками и изъянами. Внутри медленно вращался серебристо-чёрный цветок, завораживающий, словно покачивающийся в такт музыке, которую слышал только Северен. Его лепестки ловили свет ламп и вспыхивали, как ножи под водой.

И тогда я увидел его.

Северена.

Он больше не был тем иссохшим, разлагающимся существом, которое обитало в ямах. Он сидел на своём троне прямо, и каждое его движение было плавным и выверенным. Его кожа сияла здоровьем, а длинные седые волосы были убраны назад, открывая глаза, в которых жило нечто нечестивое.

Улыбка на его лице не была человеческой.

Она была воплощением голода.

Тени извивались у его ног, беспокойно подрагивая. Их тянуло к нему. Они жаждали быть рядом. Жаждали насыщаться.

Он возродился.

И ждал, когда нас наконец сломают.

Когда он заговорил, его голос скользнул по воздуху, словно яд, — мягкий, безупречный, и каждое слово резало с точностью стекла.

— Добро пожаловать, мои избранные.

Его голос эхом прокатился по каменному залу, словно тёмное благословение.

— Сегодня ночью, — произнёс он, — вы возвыситесь. Сегодня ночью с вас сорвут всё, чем вы были… и переделают в тех, кем вам суждено стать.

Его улыбка стала шире, и тени ринулись вперёд, поползли к нам, словно псы, услышавшие зов своего хозяина.

Стражники втолкнули нас в зал. Железо на моих запястьях пронзительно заскрежетало, когда цепи впились в кожу, а пространство вокруг словно поглотило нас. Один из стражников сплюнул на пол и торжествующе крикнул в сторону трона:

— Господин, мы нашли ваших пленников в комнате целительницы. Она пробралась в их камеру.

Северен поднял голову. Его улыбка медленно расползлась по лицу, а бледные глаза, окружённые тёмными кругами, впились в нас так, словно он собирался нас сожрать.

— Вот как? — произнёс он, будто услышанная новость стала для него изысканной приправой. Он перевёл взгляд на стражников, затем снова посмотрел на нас. — Неужели?

Более высокий стражник поспешил подтвердить свои слова, подавшись вперёд.

— Да. Она освободила их из камер и лечила их раны. Нарушила ваш приказ.

Глаза Северена сверкнули. Он сложил руки перед собой, словно разглядывал редкую игрушку.

— Не беспокойтесь, — промурлыкал он, обращаясь к стражникам. Его голос был тягучим и ядовитым. — Совсем скоро она получит своё наказание. Пока вы будете проходить своё Вознесение, во время вашего последнего испытания, её судьба станет уроком для остальных.

Лазарус не стал ждать. Он рванулся вперёд, натягивая цепи, и всё, что жило в нём — любовь, ярость, отчаяние, — слилось в один хриплый, первобытный крик.

— Не смей, блядь, её трогать! — взревел он. — Я убью тебя!

Смех Северена растёкся по залу, словно дым. Он подался вперёд, а тени у его ног собрались плотнее. Его улыбка стала настолько широкой, что от неё делалось не по себе.

— Попробуй, — сказал он ровным голосом, острым, как клинок. — Но после Вознесения смерть больше не сможет прикоснуться к тебе. Неважно, сколько раз ты ударишь меня. Неважно, сколько раз решишь, что похоронил меня. Когда тьма сомкнётся вокруг тебя, ты снова увидишь меня стоящим перед собой.

Эти слова повисли в воздухе. Это была не просто насмешка — это было обещание. Он уже поставил себя выше законов этого мира. Стражники заметно расслабились, словно только что услышали окончательный приговор.

Лазарус сплюнул кровь и ярость. Его грудь тяжело вздымалась. Вид того, как он продолжал сопротивляться — отчаянно, но несломленно, — пробудил во мне что-то холодное и глухое, словно внутри меня что-то треснуло, разделившись между яростью и расчётом, в котором я пока не был готов себе признаться. Тлеющий уголёк под рёбрами вспыхнул сильнее.

Меня вытолкнули вперёд железные руки стражников, и я наконец произнёс то, что всё это время держал внутри, словно клинок.

— Мы с Лазарусом уничтожим тебя, — сказал я тихим, ровным голосом. — Когда мы будем стоять над твоим трупом, это будет последнее лицо, которое ты увидишь. Возможно, я совершал чудовищные поступки, но настоящее чудовище здесь — ты. Каждое твоё деяние пропитано жестокостью и разложением.

Глаза Северена сузились, и казалось, будто сам зал впитал звук моей клятвы. На мгновение по его лицу скользнуло откровенное, довольное выражение голода.

— Так вы двое наконец помирились? — задумчиво протянул он. — Или, может быть, ты наконец-то тайком трахнул моего сына? Поэтому теперь стоите плечом к плечу?

Его слова были рассчитаны на то, чтобы причинить боль, вскрыть любую оставшуюся между нами привязанность и заставить её истекать кровью.