— Если ты не заткнёшь этот жалкий вой, — прорычал Северен низким, хриплым голосом, дрожащим от предвкушения, — закончишь так же, как предыдущая.

Он небрежно махнул рукой в сторону теней.

Мой взгляд последовал за этим жестом, и что-то внутри меня оборвалось.

Эта фигура едва напоминала человеческое тело, не говоря уже о женщине. От неё осталась лишь растерзанная оболочка. Кожа свисала лоскутами, кости были переломаны, словно сухие ветки, и вывернуты под неестественными углами, будто кто-то часами их обгладывал. Горло было вспорото. Глаза вырваны. Рот навеки застыл открытым в последнем крике.

Девушка, сидевшая на нём сверху, прикусила губу так сильно, что та лопнула. Кровь смешалась с солью её слёз. Она пыталась заглушить звуки, и рыдания превратились в судорожные, прерывистые всхлипы, пока её бёдра двигались не от желания, а потому, что другого выхода не было. Руки Северена впились в её бёдра, словно когти, оставляя после себя синяки. Его веки дрогнули и закрылись, грудь беспорядочно вздымалась от жадных вдохов.

И тогда я увидела это — улыбку, всё шире расползавшуюся по его лицу с каждым её рыданием. Тени вокруг него сжимались всё плотнее, извиваясь, как змеи, пожирающие добычу.

Он наслаждался не самим происходящим.

Он пожирал всё это.

Её боль. Её стыд. Её унижение.

Он питался ею, и его тело содрогалось от извращённого экстаза, с которым раскалывалась её душа.

Тошнота внутри меня сменилась яростью. Горло сжалось. Я отвел взгляд, но яд уже жёг язык. Я повернулся к Сальваторе.

— Спорю, тебе это нравится, — выплюнул я, и каждое слово было словно удар ножом. — Ты сидишь здесь, смотришь, как он оскверняет и уничтожает её. Спорю, пока ты на это смотришь, у тебя член стоит.

Он резко повернул голову ко мне. В его глазах вспыхнули сначала потрясение, а затем ослепительная, раскалённая добела ярость.

— Какого хуя ты вообще так говоришь? — прошипел он, и его голос надломился, словно треснувшее дерево.

— Потому что ты чудовище, — холодно, режущим голосом ответил я. — Точно. Такое. Же. Как. Он.

Я почти закончил заделывать трещину в полу. Каменная плита уже наполовину встала на место, когда моя рука застыла. Что-то — то ли звук шагов, то ли чувство вины — заставило меня снова посмотреть вниз.

Они тащили ещё одну.

Но эта ещё не была сломлена.

Её глаза горели не страхом, а яростью. Лицо покрывали полосы пыли, волосы сбились в влажные от пота и грязи пряди. Она отбивалась от двух стражников, пока те волоком тащили её вперёд. Босые ступни скользили по залитым кровью камням. Когда её грубо швырнули на колени Северену, она застыла, сохранив непокорность до самого конца.

А потом она нанесла удар.

Её ногти полоснули по его груди, достаточно глубоко, чтобы выступила кровь. Звук — резкий треск разрываемой плоти — прорезал затхлый воздух, словно крик. Северен даже не отпрянул. Он лишь рассмеялся — низким, грубым смехом, отражавшимся от каменных стен.

— И меня тоже убьёшь, Лорд Тени? — прошипела она. Её голос дрожал не от страха, а от ярости. Она извивалась у него на коленях не в знак покорности, а в насмешку. Каждое движение было проклятием. Каждый вдох — оскорблением.

Смех Северена стал ещё жёстче, ещё более хриплым. Его руки поднялись — жадные, грубые, — вцепившись в неё так, словно она была вещью, которую можно использовать и выбросить. Он притянул её ближе, до боли вжимая в себя.

— Только не тебя, — прохрипел он, и уголки его губ растянулись в улыбке. — Ты всегда трахаешься лучше всех.

Звук его голоса, пропитанного похотью, жестокостью и торжеством, выворачивал меня наизнанку. Я чувствовал железный запах крови, въевшийся в камень запах плесени и смрад тел, которые уже давно перестали дышать.

Боги… как же я хотел его убить.

Но не мог.

Его смех сотрясал камеру — низкий, хриплый звук, просачивавшийся сквозь трещины в стенах. Мои руки дрожали, пока я задвигал каменную плиту обратно, закрывая отверстие. Скрежет камня о камень эхом разнёсся вокруг, словно крышка, захлопнувшаяся над могилой.

Я тяжело привалился спиной к стене, чувствуя, как холод камня медленно просачивается сквозь одежду к позвоночнику. Я дышал короткими, рваными вдохами. Сальваторе опустился рядом со мной — бледный, словно кость, с напряжённо стиснутыми челюстями. Амара молча села рядом с нами, не сводя глаз с пола. Её губы были сжаты так сильно, что побелели.

Никто из нас не произнёс ни слова.

Тишина давила со всех сторон. Она была гуще самой темноты, тяжелее удушливого зноя. Где-то наверху вода медленно капала со свода пещеры — размеренно, неумолимо, словно само время отказывалось умирать.

И тогда Амара нарушила молчание.