Амара заправила нитку в иглу. Её руки не дрожали, но дыхание на мгновение сбилось, когда она наклонилась к нему.

— Будет больно, — тихо сказала она.

Первый прокол заставил его глухо застонать сквозь стиснутые зубы. Лицо исказилось от боли, но он не дёрнулся. Амара протянула нить через рану, стягивая её стежок за стежком. Кровь выступила снова, затем начала останавливаться. На его виске выступили капли пота. Один раз его губы приоткрылись, но ни единого слова так и не сорвалось с них.

С каждым новым стежком тишина в комнате становилась всё тяжелее.

Когда она закончила, её пальцы были перепачканы кровью, и запах железа стал ещё гуще. Она вытерла руки, смахнула пот со лба и посмотрела на нас обоих — на двух мужчин, которых когда-то знала, которых только что собрала по кускам своими уверенными руками, сидевших рядом, но разделённых пропастью, через которую невозможно было перекинуть мост.

Несколько мгновений никто из нас не произнёс ни слова.

Дышали только факелы.

Её взгляд медленно переходил с меня — всё ещё дрожащего от ярости — на Сальваторе, молчаливого, со свежими швами на теле. Воздух между нами был тяжёлым от всего, что оказалось разрушено. Она сильнее стиснула окровавленную ткань, пока костяшки пальцев не побелели.

Когда она заговорила, от прежней мягкости не осталось ничего.

— Я знаю, что вы больше не разговариваете. Вашей дружбе… вашему братству пришёл конец. Всё разорвано. Я слышала, как стражники перешёптывались о ваших испытаниях и о том яде, который Северен посеял в ваших головах. Но сейчас вы должны отбросить свою ненависть и выслушать меня. Только вы двое способны остановить то, что он творит здесь. Вы можете презирать друг друга, но если не научитесь сражаться вместе, люди, гниющие в этих камерах, никогда не обретут свободу. Они будут умирать с криками, а Северен будет питаться каждым из этих криков.

Её взгляд стал жёстче, и под синяками вспыхнуло пламя, готовое вырваться наружу.

— Вам не обязательно прощать друг друга. Вам даже не обязательно разговаривать друг с другом. Но вы должны встать плечом к плечу и положить этому конец. Избавьте их от этих мучений. Спасите их, пока Северен не вытянул из них всё до последней капли.

Её взгляд потемнел ещё сильнее. Следующие слова прозвучали медленно и жёстко.

— Эта тюрьма страшнее любых испытаний. Здесь дело не только в чудовищах или тенях. Под тронным залом он держит палаты… комнаты, полные людей, закованных в его волю. Мужчин. Женщин. Сексуальных рабов. Их сломанные тела используют снова и снова, пока от них не остаётся ничего. Он пытает их. Использует. А когда забирает всё, что они способны отдать… забирает и то, что остаётся. Он питается ими.

Воздух застрял у меня в лёгких.

Её слова придавили меня сильнее любых кандалов.

Мои пальцы впились в плетёную циновку так сильно, что грубые волокна рассекли ладони.

Во мне вспыхнула ярость — ослепительная, обжигающая.

— Откуда ты это знаешь, Амара? — резко спросил я, грубее, чем хотел. — Тебя держали взаперти. Избивали. Протащили через настоящий ад. Откуда ты можешь знать, что он делает там, во тьме?

Она посмотрела на Сальваторе, затем снова на меня, и в её глазах вспыхнуло что-то дикое, почти сломленное. Ужас, прорезанный отчаянным неповиновением.

— Потому что я видела это, Лазарус.

Воздух словно скис.

Пламя ближайшей масляной лампы зашипело, выбрасывая на пол искры. Между нами стал ещё гуще запах палёного льна и старой крови. Амара дрожащими руками отставила миску с мазью и окровавленные тряпки. Она сглотнула, подняла голову, и её взгляд скользнул в самый тёмный угол комнаты.

— Встаньте, — сказала она напряжённым голосом. — Оба.

В её тоне было что-то такое, что не оставляло места для возражений. Я поднялся раньше, чем успел подумать. Сальваторе последовал за мной медленнее. Он дышал неглубоко, а свет лампы полз по рубцам, полосовавшим его спину.

Амара пересекла комнату, почти бесшумно ступая по известняку, покрытому слоем пыли. Она опустилась на колени у дальней стены, почерневшей от вековой копоти. Просунув пальцы в трещину между каменными блоками, она напряглась и потянула. Каменная плита с глухим скрежетом сдвинулась, и снизу дохнуло жаром и тленом.

Смрад был живым — тяжёлый запах пота, гнили и крови, так глубоко въевшейся в землю, что, казалось, у неё появился собственный пульс.

— Там, внизу, — прошептала она. — Под этой комнатой… находится его покои.

Я присел рядом с ней и заглянул в открывшийся проём.

Под нами зияло глубокое помещение — узкий зал, освещённый коптящими факелами в глиняных настенных держателях. По стенам ползли тени. На низком ложе, застеленном тёмно-красной тканью, возлежал Северен.

Человек, которого мы никогда не должны были увидеть.