Тени взорвались. Они завизжали, заметались по стенам, разрывая когтями воздух, пока даже свет факелов не начал казаться кровоточащим. Их ярость прокатилась по залу, словно буря, сотканная из клыков и пламени.

И в этот миг я понял.

Всё, что было до этого, оказалось лишь игрой Северена.

Каждое испытание.

Каждая рана.

Каждое предательство.

Всё это было лишь прелюдией.

Настоящее испытание только начиналось.

И на этот раз оно будет проверять не нашу силу.

Оно проверит то, что осталось от наших душ.

ГЛАВА 19

ЛАЗАРУС

 

Стражники потащили нас обратно в камеру. Железо глубоко впивалось в мои запястья, сдирая кожу до кости. Воздух смердел ядом и кровью, и этот запах лип к моей коже, словно гниль. Ноги дрожали не от слабости, а от усталости нести в себе ярость, которой больше некуда было вырваться.

Они втолкнули нас внутрь. Решётка с грохотом захлопнулась за нашими спинами, и этот лязг эхом прокатился по коридору, словно похоронный звон.

Я не смотрел на Сальваторе. Не мог. Потому что, если бы посмотрел, задушил бы его прямо там, где он стоял.

Тишина сомкнулась вокруг нас. Это был не покой — это было давление, тяжёлое, как камень, вдавливающееся мне в голову, пока сама тишина не начала реветь. Но в моей голове тишины не было. Там царил хаос, буря, разрывавшая меня изнутри.

Орин. Риан.

Сначала перед глазами возникли их лица.

Орин, который всё ещё умел смеяться в этой яме, полной костей. Риан, который доверился мне, когда больше никто не доверял, который поверил в меня там, где сама вера уже умирала. Вопреки всему мы стали братьями. На какое-то время их дружба сделала эту проклятую крепость почти терпимой.

И Сальваторе убил их.

Забил своим молотом так, будто они ничего не значили. Я до сих пор видел, как голова Орина раскалывается, словно сгнивший плод, до сих пор слышал, как внезапно оборвался крик Риана. Их кровь окрасила песок, впитавшись в него так, будто сама земля давно ждала возможности её выпить.

Мои друзья. Мои братья. И Сальваторе убил их.

И всё же я не убил его.

Боги, у меня был шанс — клинок у его горла, его кровь была готова пролиться мне в руки. Но я этого не сделал. Я остановился. Ради Амары.

Я убедил себя, что милосердие подарит ей свободу. Что Северен, возможно, пощадит её. Что, пощадив Сальваторе, я спасу её. Но милосердие было ложью в этом месте. Милосердие умирало раньше виновных.

Потому что я оказался слабым. Потому что оказался идиотом. И за это Амару бросили в огонь.

Её лицо всё ещё горело у меня перед глазами — волосы, зажатые в кулаках стражников, когда они тащили её прочь, сорвавшийся голос, когда она кричала моё имя. Я не знал, жива ли она. И эта неизвестность сама по себе была смертью. Каждый мой вдох нёс её крик, и с каждым выдохом он всё глубже вгрызался в меня.

И сквозь всё это я продолжал слышать Сальваторе.

Сломленного. Истекающего кровью. Его голос был сорванным и отчаянным.

Я никогда не смог бы убить тебя… потому что люблю тебя.

Эти слова прожгли меня, словно яд. Даже сейчас они эхом звучали у меня в голове, заползая в трещины моих мыслей.

Любовь.

Он говорил о любви, пока всё, что я любил, горело из-за него.

Любовь.

От него?

От тех самых рук, что зарубили моих друзей, что пытались отнять у меня Амару, что затащили меня в сам ад.

От одной этой мысли всё внутри скручивалось так, что я едва мог дышать. Это была болезнь. Зараза. И всё же я не мог вырвать её из своей головы.

Яма со змеями сделала всё только хуже.

Северен назвал её Горнилом Змей.

Но в ней не было никакой славы. Никакого торжества. Только тени, яд и смерть. Смотреть, как Сальваторе сражается рядом со мной — тот самый человек, которого я хотел убить, — наполняло меня такой яростью, что, казалось, она вот-вот разорвёт меня пополам.

Всё, во что я верил, превратилось в руины.

А потом был Северен.

Правда о нём до сих пор разъедала меня, словно кислота.

Мой отец.

Моя кровь.

Всю свою жизнь я строил на лжи. Сын солдата. Наследник героя. Я носил эту историю, как доспех, как щит от всей грязи этого мира. Но теперь я знал правду.

Я родился не от чести.

Я родился от тьмы.

Я был порождением чудовища.

Самого Лорда Тени.

От одной этой мысли меня мутило. Мне хотелось вырвать себе вены из рук, лишь бы выпустить из себя его кровь. Я ненавидел себя за кровь, которая текла в моих жилах. Ненавидел ту часть себя, что принадлежала ему.

Я опустился в угол камеры, подтянув колени к груди. Сырая каменная стена впивалась мне в спину. Я вцепился пальцами в голову, словно мог собственными руками вырвать из неё воспоминания. Челюсть болела от того, как сильно я сдерживал крик, рвавшийся наружу.

Я ненавидел Сальваторе за то, что он сделал.

Я ненавидел себя за то, что оставил его в живых.