Но сильнее, чем нас обоих, я ненавидел Северена.

Потому что если в моих жилах текла его кровь, значит, возможно, он был прав.

Возможно, мне никогда и не суждено было стать никем, кроме чудовища.

Дверь со скрипом приоткрылась.

На одно мгновение я решил, что это очередной сон. Один из тех жестоких снов, которые начинаются с милосердия, а заканчиваются кровью. Но затем в полоску света скользнула тень — маленькая, дрожащая, настоящая.

— Лазарус.

Её голос был едва слышен.

Но это был её голос.

Амара.

Моё сердце сбилось с ритма. Я не доверял собственным глазам. Она должна была исчезнуть. Должна была стать добычей чудовищ Северена, обратиться в пепел или остаться лишь воспоминанием. Но свет факела коснулся её лица — бледного, покрытого синяками, такого хрупкого, — и впервые за долгие недели что-то, похожее на жизнь, снова шевельнулось у меня в груди.

— Амара… — её имя сорвалось с моих губ, словно молитва, которой пришлось ждать слишком долго, и я поднялся на ноги, пока она подходила ближе.

— Тише, — прошептала она. — Они меняют караул. У нас мало времени.

Но прежде чем я успел остановить себя, прежде чем разум догнал то, что сердце уже давно поняло, я притянул её к себе.

Воздух одновременно вырвался из наших лёгких.

Она идеально прижалась ко мне, будто была создана, чтобы заполнить ту пустоту, которую это место вырвало из моей души. Её руки обвили мою шею, возвращая меня в реальность, в существование которой я уже несколько дней не верил.

— Амара… — снова прошептал я, и голос надломился.

Она склонила голову, пока наши лбы не соприкоснулись. Наше дыхание смешалось — неровное, хрупкое. Мир затих. Я чувствовал запах страха, всё ещё державшийся на её коже, солоноватый вкус слёз, которых она так и не пролила. Мой большой палец медленно, почти благоговейно скользнул по её щеке, очерчивая исчезающий синяк, словно я мог забрать её боль себе. Она не отстранилась. И я тоже. Я лишь вдыхал её, боясь, что стоит мне моргнуть — и она исчезнет.

Потом она приподнялась на носках, и наши губы встретились.

В этом поцелуе столкнулось всё, что нас заставили похоронить.

Он обжигал.

Он отдавал солью, дымом и всем, что отняло у нас это место. Её дыхание дрожало у моих губ, и на одно короткое мгновение весь мир сузился до этого единственного прикосновения — отчаянного, яростного, живого.

На краю комнаты шевельнулись тени, перешёптываясь, словно безмолвные свидетели.

Мне было всё равно.

В это мгновение существовала только она.

Доказательство того, что в этой тьме всё ещё смогло выжить что-то чистое.

Когда наши губы разомкнулись, она не отступила. Её дыхание всё ещё касалось моих губ, отдавая пеплом и сладостью её кожи.

— Я думал, что потерял тебя, — прошептал я ей в волосы. — Думал, тебя больше нет.

Она подняла лицо. В тусклом свете масляной лампы её глаза мягко блестели. Она подняла руку — огрубевшую от работы, перевязанную льняной тканью, — и осторожно провела пальцами по синякам на моей челюсти, словно могла одним прикосновением стереть всё, что с нами сделало это место.

— Они забрали меня, — сказала она, и её голос дрожал скорее от ярости, чем от страха. — Они издевались надо мной, Лазарус. Избивали, пока я не перестала стоять на ногах. Но я выжила. — Она крепче стиснула челюсти, и свет лампы выхватил синяк на её шее. — Я никуда не исчезну.

Прежде чем я успел что-либо сказать, её пальцы коснулись моих губ, заставляя меня замолчать.

— Это ещё не всё, — прошептала она. Её слова дрожали, но скрытая под ними твёрдость была несокрушимой. — Есть вещи, которых ты не знаешь об этой тюрьме… о том, что здесь делает Северен. — Она бросила взгляд в сторону коридора. — Но не сейчас. Стражники скоро вернутся. Мне нужно обработать ваши раны, пока они не заметили, что вас нет в камере. Вы оба должны пойти со мной. Быстрее.

Её слова вошли в меня, словно клинок.

Факел затрещал, и тени на стенах будто подались ближе, прислушиваясь. Казалось, сам воздух ожил, став густым от тяжести скрытых тайн.

Всё, что нам пришлось пережить до сих пор, было лишь началом.

Мы выскользнули в коридор. Босые ступни касались холодного камня, а стены пропитались запахом смолы и ржавчины. Шипение масляных ламп эхом разносилось по узкому проходу, и пламя каждой из них склонялось, когда мы проходили мимо. Даже Сальваторе молчал, волоча за собой цепь, словно хвост умирающего зверя.

Амара провела нас через потрескавшуюся арку в узкий проход, скрытый за главным залом. Воздух стал теплее, наполняясь запахом трав и горящего масла.

В конце коридора тусклый свет расширился, открывая небольшую комнату — её целительскую.