Это было всего лишь небольшое помещение, выдолбленное в камне, но в нём ощущалось почти священное спокойствие. На низких полках стояли глиняные сосуды с измельчёнными корнями, сушёными цветами и порошком пепла. На деревянном крюке висели полосы льняной ткани. Над неглубоким очагом парил бронзовый таз, а от воды поднимался аромат растолчённой мяты и мирры.

— Садитесь, — сказала она мягко, но твёрдо.

Я опустился на плетёную циновку возле таза, и грубые волокна впились в кожу. Воздух был тяжёлым от жара и запаха трав. Рядом со мной медленно сел Сальваторе, и свет лампы лёг на шрамы и полузажившие рубцы, пересекавшие его спину. На нас обоих были только рваные льняные штаны; наши обнажённые груди были перепачканы грязью и засохшей кровью.

Амара опустилась между нами на колени. Её руки дрожали, когда она взяла маленький глиняный горшочек и зачерпнула пальцами бледно-зелёную мазь. Её запах поднялся в воздух — свежий и резкий: растолчённая мята, мёд, дым и что-то ещё, царапающее горло, словно воспоминание.

— Будет щипать, — тихо предупредила она.

Её пальцы коснулись глубоких ран на моих рёбрах. Мазь обожгла кожу, словно только что выкованная бронза, а затем прохлада начала медленно проникать в разорванную плоть. Я крепче стиснул зубы и промолчал. Боль не была для меня чем-то новым. А вот звук её голоса — был.

Её руки были уверенными, хотя ткань, которой она обрабатывала мои раны, была грубой — льняной, истёртой почти до нитей. Каждое движение стирало засохшую кровь, грязь и въевшиеся следы старых ран, прилипших к моей коже. Когда она перевязала мои рёбра, её движения были быстрыми и уверенными, а каждая туго затянутая повязка помогала мне держаться прямо, удерживая меня одним целым ещё немного дольше.

Я не мог перестать смотреть на неё.

На тёмный синяк, расползавшийся по её щеке.

На потрескавшуюся кожу на её запястьях.

На усталость, спрятанную в глубине её глаз.

Каждая отметина на её теле подпитывала ярость, всё сильнее скручивавшую меня изнутри. Они причинили ей боль. Они прикасались к ней. Пытались сломать её.

А меня не было рядом, чтобы защитить её.

Эта мысль грызла меня изнутри, пока мои руки не начали дрожать.

Закончив, она подняла руку и осторожно стёрла грязь с моего лица. Её большой палец мягко скользнул по моей челюсти. На мгновение её взгляд стал мягче. Это прикосновение едва не сломило меня. Я почти подался ему навстречу, почти забыл, где мы находимся, почти поверил, что такой покой всё ещё может существовать.

— Тебе не следовало приходить, — сказал я. Мой голос звучал тихо, хрипло и сухо.

Она подняла на меня взгляд.

— Если бы я не пришла, — ответила она, — ты бы уже умер.

Огонь под бронзовым тазом дрожал, отбрасывая на стену её длинную тонкую тень, похожую на движущийся призрак. Она опустила ткань в горячую воду, и вместе с поднимающимся паром в воздухе разлился аромат шалфея, смывая въевшийся запах камня и крови, ставший нашей второй кожей.

— Амара… — её имя застряло у меня в горле. — Тебе не стоит так рисковать ради нас.

Её рука замерла, а с ткани капала обратно в таз вода.

— Я рискую настолько, насколько должна, — тихо ответила она. — Здесь никто не выживает, если просто подчиняется.

Снаружи, в коридоре, послышался глухой звук — чьи-то шаги, чей-то голос, слишком далёкий, чтобы разобрать слова. Она повернулась на шум, и всё её тело замерло. Затем снова посмотрела на меня, и огонь лампы превратил её глаза в расплавленный янтарь.

— Молчи, — прошептала она. — И дыши.

Тени у двери дрогнули, будто прислушиваясь. Потом, словно удовлетворившись услышанным, снова отступили во тьму.

Амара медленно выдохнула и повернулась к Сальваторе.

Сальваторе сидел рядом со мной, молча с тех самых пор, как мы вошли. Он сутулился, наполовину освещённый лампой, наполовину поглощённый тенью. Его грудь поднималась и опускалась неровно. Каждый вдох был коротким, выверенным, словно даже воздух должен был заслужить право попасть в его лёгкие.

До этого момента он не смотрел ни на одного из нас.

Когда Амара повернулась к нему, он поднял взгляд. На одно короткое мгновение между ними промелькнуло что-то обнажённое. Сначала стыд. Потом непокорность. А затем ещё что-то, чему я не мог подобрать название. Что-то настолько глубоко погребённое, что ему будто не было места в этом мире.

Она опустилась рядом с ним на колени. Движение было едва заметным, но в царившей тишине прозвучало почти как раскат грома. Её колени коснулись холодного камня, а покрытые синяками руки уверенно снова опустили ткань в горячий таз. Вода тихо зашипела, соприкоснувшись с травами. Запах мяты и дыма наполнил комнату, смешиваясь с запахом пота, крови и страха.

Сальваторе не отпрянул, когда она потянулась к нему. Он лишь следил за её рукой — следил за лёгкой дрожью, пробежавшей по её пальцам, прежде чем она сумела её подавить. Казалось, сам воздух между ними затаил дыхание.

Ткань коснулась его кожи, стирая грязь и кровь. В свете факелов вокруг них клубился пар — бледный, призрачный. Сальваторе крепче стиснул челюсти, но не отстранился.