— Сын, — прошипел он. — Кровь ничего не значит. Сила — это всё. Вонзи клинок и покончи с ним, Сальваторе. Покажи мне, что способен быть беспощадным.

Я опустил взгляд.

Грудь Лазаруса тяжело вздымалась и опускалась. Каждый вдох давался ему с болью. Он смотрел прямо на меня, словно бросая вызов. Словно требуя, чтобы я сделал это. Чтобы доказал его правоту.

Меч стал невыносимо тяжёлым.

Яд жёг меня изнутри, шепча:

«Убей его. Убей его. Убей его».

И тогда правда вырвалась наружу.

Надломленная.

— Я никогда не смог бы убить тебя, Лазарус, — сказал я. Мой голос едва походил на человеческий. — Потому что я всегда любил тебя.

Эти слова обрушились на яму, словно проклятие.

На одно мгновение весь мир перестал дышать.

Даже тени отпрянули, будто почувствовали отвращение.

И тут тишину прорезал голос Лазаруса — сорванный, острый настолько, что, казалось, способен был разрезать воздух.

— Даже не смей этого говорить.

Клинок дрожал над его грудью.

Горло жгло, но я всё равно заставил себя продолжить.

— Я люблю тебя, Лазарус. Больше, чем брата. Больше всего на свете. Я думал… может быть, однажды ты увидишь меня.

Его лицо исказилось.

Что-то дикое и страшное вспыхнуло в его глазах.

Ненависть прорезала каждую черту его лица.

Когда он заговорил, его голос был тихим и ядовитым, а каждое слово было создано лишь для того, чтобы причинить боль.

— Ты не любишь меня, Сальваторе. Никогда, блядь, не любил. Ты питался мной. Высасывал меня досуха. Ты приковал меня к своему несчастью и назвал это братством. Ты затащил меня в эту яму только потому, что не смог страдать в одиночку. Это не любовь. Это тюрьма.

Он медленно поднялся, дрожа всем телом. Его дыхание было тяжёлым и рваным.

— Ты хотел, чтобы я стал таким же сломленным, как ты. Псом на твоём поводке. Ты не просто разрушил мою жизнь… тебе это, блядь, нравилось.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты грязь, Сальваторе. Никчёмный. Каждый удар плетью. Каждый синяк. Каждое предательство. Ты всё это заслужил. Ты заслуживаешь только ненависти. Тебя никогда никто не полюбит. Такова твоя судьба.

Его слова не ранили.

Они выпотрошили меня.

Они содрали с меня всё до самой кости, оставив пустым, обнажённым, дрожащим.

Грудь сдавило так сильно, что я едва мог дышать, слыша его голос.

Я замотал головой.

Клинок дрожал у меня в руках.

— Нет! Нет, ты ошибаешься! Я всегда любил тебя! Мне было не всё равно! Ты был единственным, кто остался со мной. Единственным, кто…

— Хватит!

Его рёв обрушился на меня, словно разбившаяся волна.

Глаза полыхали, как раскалённая кузница, а голос был холоднее камня под нашими ногами.

— Я остался рядом только потому, что считал тебя своим братом. Своим другом. Но ты всего лишь лжец, Сальваторе. Трус, слишком слабый, чтобы посмотреть в лицо пустоте внутри себя.

Эти слова пронзили меня глубже любого удара. Глубже плети моего отца. Глубже всех испытаний Северена.

И впервые я понял — он, блядь, говорил это всерьёз.

Дрожащими руками я потянулся к нему, в отчаянии, чувствуя, как срывается мой голос.

— Лазарус, пожалуйста…

— Не подходи ко мне! — взревел он, с силой отталкивая меня. В его глазах была одна лишь ненависть. — Ты чудовище. Я презираю тебя!

Мир качнулся.

В груди образовалась пустота.

И тут послышался звук сандалий, скребущих по камню.

Вошли стражники — с обнажёнными руками, бесстрастными лицами. Их копья волочились по залитому кровью полу, оставляя за собой борозды. Железные наконечники звенели и цокали, резко нарушая тишину. Воздух был пропитан запахом змеиной плоти и горящей смолы.

Нас грубо растащили в разные стороны. Цепи загремели, и этот звук эхом прокатился по яме, словно погребальный барабан.

А затем появился он.

Северен.

Он неспешно вошёл в яму, с хрустом наступая сандалиями на змеиные туши. Из-под его ног брызгала чёрная кровь. Смрад яда и гниения густой удушливой волной поднялся в воздух. У его ног извивались тени — голодные, дрожащие, — расползаясь по стенам так, будто поклонялись своему хозяину.

Его глаза пылали, словно две раскалённые печи, а улыбка была острой и безумной.

— Именно ненависть и боль связывают вас, — прошипел он, и его слова впивались мне в кожу, словно зазубренные крючья.

Он раскинул руки, и цепи, прикованные к стенам, ответили оглушительным грохотом, зазвенев, словно мёртвые приветствовали его аплодисментами.

— Вы заслужили своё место, — сказал он. — Вы оба вознесётесь.

Его улыбка стала ещё шире, почти разрывая лицо надвое.

— И Вознесение станет последним испытанием. Самым жестоким из всех.

Он наклонился ближе. Его дыхание было горячим. Тени задрожали и зашипели, трепеща в предвкушении.

— Посмотрим, — прошептал он, — кто из вас выползет отсюда живым.