Грудь тяжело вздымалась, будто её разрывали изнутри. Воздух стал огнём. Перед собой я видел только лицо Лазаруса с ухмылкой моего отца.

Я потерял контроль.

— ХВАТИТ! — взревел я, срывая голос до хрипа. Слюна и кровь брызнули с губ, когда я бросился на него, осыпая ударами кулаков, которые больше не казались мне своими. — Ты не смеешь говорить мне такое! Не ты! НЕ ТЫ!

Змеи зашевелились, их шипение стало громче, тела заизвивались в такт моей ярости. Их головы поднялись одновременно, языки пробовали на вкус нашу ненависть.

Они начали двигаться — медленно, намеренно, разделяясь на два отдельных потока.

Часть змей поползла ко мне. Их чешуя скребла по моим ногам, обвиваясь вокруг лодыжек, словно кандалы. Другие обвились вокруг Лазаруса, их чешуя поблёскивала в болезненном зелёном свете, касаясь его рук и шеи.

Они разделялись.

Выбирали стороны.

Яма ожила — безумие и яд, голод и ненависть.

И тогда сверху, из чёрной бездны, просочился голос Северена — гладкий, как яд, растекаясь по каждой трещине в камне.

— Надо же, — промурлыкал он, и каждое слово струилось, словно отравленный шёлк. — Уже несколько столетий я не видел такого… змеи выбирают стороны.

Воздух разорвал тяжёлый звон — в яму упали два клинка, и сталь запела, словно погребальные колокола. Этот звук ударил мне прямо в голову.

Смех Северена разорвал пространство над нами, всколыхнув пламя факелов так, что искры дождём посыпались вниз, словно разъярённые насекомые.

— Убейте змей на своей стороне, — прошипел он, — и останетесь живы. Потерпите неудачу… и они сожрут вас заживо.

Змеи сжались плотнее. Их чешуя тёрлась о мои икры — холодная и сухая, словно пергамент. Раздвоенные языки мелькали в воздухе, пробуя на вкус пот на моей коже, ощущая страх, сочившийся из каждой поры. Их глаза тлели, как угли, спокойно и терпеливо, будто они уже знали, чем закончится эта история.

Во мне что-то переключилось, и холодный ужас сменился горячей, звериной сосредоточенностью. Никогда ещё я не был так готов убивать.

На другом конце ямы Лазарус встретился со мной взглядом. Кровь полосами стекала по его лицу, дыхание было тяжёлым. Его клинок опустился. На одно безумное мгновение между нами вспыхнуло что-то от прежней дружбы. Мы бросились вперёд одновременно — не друг на друга, а на живую волну, пытавшуюся превратить нас в трупы.

Сталь врезалась в чешую. Плоть расходилась под железом. Головы змей дёргались раз, другой — и замирали, наполняя воздух густым запахом крови и яда. Я рубил и колол, пока умирающие змеи соскальзывали с клинка блестящими кольцами. В ответ яма отзывалась хором шипения и влажными ударами падающих тел.

Боль вспыхнула, когда одна из змей вонзила клыки мне в бедро. Огонь пронзил ногу. Я закричал, но пещера тут же проглотила мой крик. Я ударил в ответ, рассекая клинком мышцы и череп, пока тварь не обмякла. Другая змея обвилась вокруг моего запястья, сдавливая всё сильнее. Я сорвал её с себя зубами, силой и молитвой, которую не услышал бы ни один бог.

Яд делал своё жестокое дело. Краски поплыли, свет факелов растянулся длинными полосами зелёного и золотого, воздух задрожал, словно поверхность отравленного озера. Реальность истончалась, границы мира расползались, превращаясь во что-то голодное и грезящее.

И тогда она вышла из этой тонкой щели между ударами сердца — Хелена, бледная как пепел, с пустыми глазницами вместо глаз. Она плыла вперёд в клубах дыма и зелёного света ямы. За её спиной возвышался мой отец с плетью в руке и сурово сжатыми челюстями, с тем довольством человека, который всегда знал, как причинить ребёнку боль. И тогда я увидел себя — маленького, опустошённого, того труса, которого всю жизнь пытался спрятать.

Дыхание застыло у меня в груди. Шипение в яме стихло, превратившись в едва слышное дыхание, скользящее по камню и несущее в себе то ли жалость… то ли насмешку.

Сквозь царивший вокруг хаос пробился голос — тихий, знакомый. Он доносился не из дверного проёма и не с потолка. Он шёл из камней под моими босыми ногами, из крови, текущей по моим венам, из той самой пустоты, что поглотила последний вздох моей матери.

— Сальваторе… ты должен уничтожить Северена.

Клинок задрожал у меня в руке. Голова пошла кругом, рана жгла, словно раскалённые угли. Шёпот становился всё настойчивее.

Это была она.

Никакие воспоминания не могли научить меня звучанию этих слов, и всё же я знал их лучше собственного имени.

— Только ты и Лазарус можете сделать это, — продолжал голос, и каждое слово всё сильнее сжимало мне грудь. — Ты не справишься один.

Пульс грохотал в висках. Губы потрескались, когда я прошептал сорвавшимся, почти детским голосом:

— Мама?

Её ответ прозвучал тихо, но был наполнен скорбью.

— Сын мой… я в ловушке. Северен заточил меня в моём Фолианте Теней — мою душу, мою силу, мою темницу.

Паника впилась мне в грудь.

— Что? Где ты? Скажи, где ты?!