Четверо всадников вынырнули из сумерек; их плащи были цвета запёкшейся крови. Они остановились у начала тропы и спешились под тихий скрип кожи. Доспехи негромко звякнули — ламеллярная броня тусклой бронзы, ремни с алой отделкой дома Лориан. Лошади нетерпеливо перебирали копытами, а люди — стражники моего отца — стояли молча, не снимая шлемов, словно ожившие каменные изваяния.

Моя челюсть сжалась. Воздух будто застрял в горле.

Что теперь?

Старший из стражников шагнул вперёд, почтительно склонив голову.

— Милорд, — произнёс он деловым, осторожным тоном, — вас вызывают обратно в поместье. Лорд Лориан требует вашего немедленного возвращения.

Я позволил его словам повиснуть в воздухе и закатил глаза.

— Ну разумеется. Он что, забыл оставить синяки на другой половине моего тела?

Шутка прозвучала хрипло.

Стражник замешкался. Лишь на мгновение. Но в этой короткой паузе всё изменилось. Именно такой формы бывают дурные вести.

— Что случилось? — тихо спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Командир Джулиан пал в бою. Весть достигла поместья незадолго до заката.

Мои лёгкие словно перестали работать. Воздух застыл в горле. Джулиан. Непобедимый. Золотой наследник. Идеальный сын.

Мёртв.

Мир поплыл перед глазами, а все звуки стали глухими, будто кто-то накрыл барабан тяжёлой ладонью. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках, но слова не приходили.

Лазарус повернулся ко мне. Его ладонь крепко легла мне на плечо, пытаясь удержать меня на месте, но я почти не чувствовал её.

— Этот день вообще может стать ещё хуже? — спросил я.

Ноги налились свинцом. Мысли теснились в голове, словно стая буревестников перед грозой. Я посмотрел на стражника, затем перевёл взгляд на Лазаруса.

— Похоже, у моего отца появился новый повод ненавидеть меня, — с горечью произнёс я.

Лазарус ничего не ответил. Его молчание говорило само за себя. Его рука так и осталась лежать на моём плече — крепко, словно пытаясь удержать меня здесь, на этой простой, честной земле.

Я подошёл к Ниросу и одним движением вскочил ему на спину. На мгновение задержался, ещё раз окинув взглядом домик: дым, тонкой струйкой поднимавшийся из трубы; Лазаруса, стоявшего посреди двора, словно безмолвный часовой; силуэт Амары в дверном проёме; простую деревянную дверь, которая совсем недавно впустила нас в тепло. Эта картина тяжёлым камнем осела у меня в груди.

Затем я развернул жеребца обратно к дороге. Ветер хлестал меня по лицу, будто заранее предупреждая, какие шрамы оставит впереди горе. Обратная дорога к поместью казалась куда холоднее, чем ещё несколько часов назад. Башни Угарита нависали, словно раскрытые челюсти; знамёна яростнее рвались на ветру. Улицы уже наверняка перестраивались вокруг отсутствия Джулиана. Скорбь моего отца превратится в клинок, дом будет жаждать нового наследника, а я сам мчался прямо ему навстречу — уже виновный ещё до того, как переступлю порог.

Джулиан был мёртв. И к тому времени, когда я доберусь до ворот, в доме уже наточат ножи… а первым, на ком их испытают, стану я.

ГЛАВА 2

ЛАЗАРУС

В Угарите мёртвым никогда не позволяли уйти тихо.

Существовали правила — обряды, древнее самой речи, высеченные в храмовом камне и воспетые на гортанном языке, который когда-то благоволили сами боги.

Сын дома Лориан.

Командир королевского легиона.

Дитя, взращённое войной и ожиданиями.

Джулиан не должен был пересечь Завесу в одиночку.

Его тело привезли вскоре после заката, два дня назад, — на кедровых погребальных носилках, завёрнутое в выбеленный лён, перевязанное речными травами и отмеченное красными печатями командования. Его отнесли в храм, где буря и возрождение сходились на пороге между дыханием и тишиной. Жрецы омыли его под луной — трижды во имя доблести и один раз во имя святости. На глаза ему положили обсидиановые монеты, чтобы тьма помнила богов. В его погребальный пояс вшили львиный клык — последний погребальный обряд дома Лориан. Даже после смерти Лорианы продолжали вести за собой.

Я наблюдал с края храмового двора — достаточно близко, чтобы всё видеть, и достаточно далеко, чтобы остаться незамеченным.

Рядом со мной стоял Сальваторе.

Он не плакал. Не произносил ни слова. Он держался так, словно жизнь долго обстругивала его, а потом оставила под палящим солнцем: плечи напряжены, под редеющей бородой ходили желваки. Его ладонь легла на рукоять церемониального кинжала, а большой палец машинально теребил кожаный ремешок, пока сустав не побелел от напряжения. На щеке темнел синяк, нижнюю губу пересекала свежая алая трещина. Его глаза, цвета надвигающейся бури, хрупкие и усталые, не отрывались от погребальных носилок, словно он пытался разглядеть карту той жизни, которой ему самому так и не позволили прожить.