Мне был двадцать один год, а он всё ещё избивал меня, как ребёнка.

Что-то внутри меня распрямилось.

Его кулак снова описал дугу. Но на этот раз моя рука сомкнулась на его запястье. Крепко. Прямо в середине замаха. Его движение оборвалось. На одно короткое мгновение его глаза широко распахнулись — не от боли, а от оскорблённого изумления. Его возмутило то, что кто-то осмелился остановить его.

Я врезался плечом ему в грудь. Доспех скрипнул от удара. Он отступил на полшага. Следующий мой удар был отчаянным и грубым — ладонью в челюсть, затем основанием кулака прямо в переносицу.

Раздался влажный треск — звук куда более страшный, чем просто ломающаяся кость, словно под давлением раскололся глиняный сосуд. Горячие брызги обожгли мне лицо. Кровь дугой разлетелась по базальту, тёмной кометой разбившись о пол. Его рука метнулась к лицу; алая кровь быстро пропитала бороду.

Он не упал.

Он выругался — наполовину рёвом, наполовину проклятием, — и впервые в жизни я увидел на его лице сомнение. Лишь на миг. Оно исчезло так же быстро, как появилось, уступив место настоящему урагану ярости.

Моя грудь тяжело вздымалась. Костяшки пальцев горели. Воздух в зале был пропитан запахом железа и кедровой смолы. Вокруг нас предки наблюдали за происходящим в своём каменном молчании.

Он бросился на меня.

Я встретил его.

Кулаки находили плоть. Доспехи гнулись под ударами. Кровь смешивалась с потом. Мир сузился до звука ударов кожи о кожу и глухого влажного стука столкновений.

Это уже перестало быть дракой ради победы.

Теперь речь шла лишь о выживании.

Каждый мой удар оставлял на нём новый след — рассекал губу, разрывал уголок рта, заставлял тонкую струйку крови стекать по шраму, пересекавшему его лоб. Он рычал и выплёвывал кровь. Плащ на его плече потемнел от алых пятен. На кратчайшее мгновение он пошатнулся, широко распахнув глаза, словно пытался вспомнить, как снова стать той самой несокрушимой горой, которой был всегда.

Я не знал, был ли я храбрым или безумным.

Я знал лишь одно.

Жар в моих внутренностях хотел увидеть его лежащим на земле.

Он вновь обрёл равновесие.

Его руки сомкнулись на моём горле, словно железные тиски. Зал расплылся перед глазами. Он коротко рассмеялся, и этот смех превратил воздух в стекло.

Мы были двумя мужчинами в доме, поклонявшемся войне. Высеченные над нами наблюдатели хранили своё молчание, словно уже вынесли приговор. Где-то глубоко внутри меня старое, тихое нечто вновь улеглось под моими шрамами, на время удовлетворённое.

На его губах была кровь.

На моей коже была кровь.

Утром этот пол придётся долго отмывать.

Он больше не ударил меня.

Во всяком случае, не сразу.

Он лишь дышал, и в каждом его вдохе я слышал счёт — перечень долгов, которые мне ещё предстояло выплатить, план, уже рождавшийся в его голове.

На мгновение гром его сандалий стих.

Зал выдохнул.

Драка не закончилась.

Она лишь приняла другую форму.

— Ты больше никогда меня не ударишь, — прорычал я, тяжело дыша; грудь вздымалась, словно боевой барабан.

Лорд Лориан медленно выпрямился.

В его взгляде была ни только одна ярость, ни только разочарование.

Это было неверие.

Словно сын, которого он знал всю жизнь, вдруг превратился в кого-то другого.

— Ты смеешь бросать мне вызов, мальчишка? — прогремел он, и его голос сотряс каменные стены. Даже свет факелов померк, словно устрашённый его присутствием.

Я не сдвинулся с места. Каждый мой вдох был актом неповиновения.

— Я больше не мальчик, — произнёс я. — Я мужчина.

Он презрительно усмехнулся и подошёл вплотную, так близко, что я ощутил жар его дыхания.

— Мужчина? — выплюнул он. — Ты думаешь, что одного неповиновения достаточно, чтобы стать мужчиной? Думаешь, один жалкий удар подарит тебе имя в этом доме?

Он рассмеялся — тихо, презрительно; этот смех напоминал скрежет кремня о кремень, стирающий годы одним-единственным звуком.

— Мужчина заслуживает уважение. Мужчина завоёвывает честь. Мужчина проливает кровь за свою семью, выигрывает войны, приносит славу — а не становится жалким, скулящим ничтожеством, которое позорит нас каждый грёбаный раз, когда открывает свой рот.

Его слова били больнее любых кулаков.

И всё же я не отвёл взгляда.

— Я делал всё, что ты велел, — холодно произнёс я. — Всё. И тебе всё равно этого никогда не было достаточно.

— И никогда не будет достаточно! — прорычал он.

Его ладонь с оглушительным хлопком ударила меня по щеке, и даже факелы словно притихли. Голова дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули звёзды.

Он отступил на шаг, медленно обходя меня кругом, словно шакал, кружащий вокруг раненого оленя. В уголке его рта всё ещё темнела кровь — след моего удара. А затем он снова бросился на меня.