— Она всю жизнь прожила в Угарите. Ты же знаешь, её родители погибли здесь, когда мы были ещё детьми. Это её дом — эти люди, эти холмы, этот воздух. Я не смог бы отнять всё это у неё. И не стал бы.

Его слова легли на меня тяжёлым грузом. Я видел в них правду — долг, корни, упрямую силу притяжения простой, честной жизни. Они любили друг друга так же, как река любит свои берега, — меняясь друг под друга и одновременно меняя друг друга. Не громкой любовью, которую провозглашают под развевающимися знамёнами, а тихой, ежедневной заботой друг о друге.

Они были вместе. Это было так же очевидно, как ладонь, прижатая к ране. Это знание осело в моей груди, словно раскалённый уголёк — тёплый, яркий и такой, который уже невозможно выбросить из памяти.

Я сглотнул. Горло сдавило чем-то куда более тяжёлым, чем стыд.

— Тогда что мне делать? — прошептал я. — Как мне стать кем-то большим, чем тем, кем он меня сделал?

Лазарус положил шероховатую ладонь мне на плечо.

— Останься здесь, — сказал он. — Хотя бы ненадолго. Отдохни. Просто выдохни.

Я оглядел маленький дом — очаг всё так же тихо потрескивал, миски неровными стопками стояли на полках, тростниковые циновки истончились от множества босых ног. Это место было создано не наследством.

Оно было создано стойкостью.

И на одно короткое мгновение я позволил себе поверить, что, возможно, именно так и ощущается покой.

Недолгий.

Хрупкий.

Но настоящий.

Даже если я понимал, что долго он не продлится.

Амара молча продолжала смывать кровь с моего лица. Её руки двигались быстро и осторожно — привычный ритм, рождённый бесконечными повторениями. Ткань жгла рассечённую губу, но я даже не вздрогнул. Боль была мне знакома. Всё остальное — нет.

— Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Амара, — пробормотал я, не отрывая взгляда от небольшого пламени в очаге.

— О том, что твой отец — тиран? — тихо ответила она, осторожно втирая тёплую мазь в рассечение над моей бровью. — Я думаю об этом каждый раз, когда ты переступаешь порог этого дома в таком виде.

Она говорила без жалости.

Так, словно называла простой факт.

Открытую рану, которую ей никогда не удастся закрыть, сколько бы раз она ни пыталась.

Лазарус поставил передо мной дымящуюся миску с похлёбкой — чечевица, измельчённая баранина, а сверху рассыпаны дроблёные семена кориандра. Простая, честная еда. От неё поднимался тёплый аромат очага, масла и того самого уюта, которого я никогда не знал за железными воротами дома Лориан.

Он сел напротив, опершись локтями на стол. Его лоб нахмурился, будто он тщательно взвешивал вопросы ещё до того, как произнести их вслух.

— Расскажи, что произошло с Бейлриками.

Я откинулся на спинку стула; дерево недовольно скрипнуло подо мной. Мышцы ныли, словно старые канаты, натянутые до предела. Грудь будто сковало железным обручем.

— Они пришли с медовыми речами и отравленными обещаниями, — сказал я. — Зерно, солдаты, бронза — подарки, завёрнутые в поводок. Им нужен был доступ к нашим портам, торговле вдоль речных берегов и место в нашем совете. Не союз.

Владение.

Я встретился взглядом с Лазарусом.

— Им нужен был поводок.

Он медленно кивнул, задумчиво сжав челюсти.

— И твой отец ожидал, что ты его примешь.

— Конечно, — пробормотал я, помешивая похлёбку, словно это движение могло вернуть миру хоть какой-то смысл. — Для него власть — это весы, на которых никогда не бывает достаточно. Я не собирался продавать наш суверенитет за несколько кораблей с ячменём. Я сказал «нет». А он назвал это поражением.

— Ты не потерпел поражение, — сказал Лазарус так тихо, как говорят люди, привыкшие взвешивать каждое слово. — Ты поступил правильно.

— Возможно. — Я наблюдал, как ложка медленно чертила круги в похлёбке. — Для него правильный выбор ничего не значит. Имеет значение только результат.

Мы ели молча. Еда согревала меня изнутри, но не могла заполнить пустоту, сдавливавшую грудь. Мой взгляд то и дело скользил по дому: стены, покрытые глиной и выцветшими росписями, кувшины с соленьями, связки трав, свисавшие над притолокой, словно молитвы.

Здесь жил покой. Простой. Упрямый.

После ужина мы вышли во двор. Сумерки окрасились мягким золотом, а река за террасами тянулась медленной серебристой лентой. В воздухе стрекотали сверчки.

— Я тебе завидую, — сказал я.

— Завидуешь мне? — Лазарус удивлённо приподнял бровь.

— Ты живёшь там, где мир просит от тебя лишь работать, любить и спать, — ответил я. — Никто не требует, чтобы ты каждое утро проливал кровь ради имени. А я просыпаюсь и первым делом думаю, какую ещё часть себя мне придётся продать сегодня, чтобы отец остался доволен.

Между нами воцарилась тишина — густая, но спокойная. Затем с дороги донёсся стук копыт — размеренный, торопливый.

Мы одновременно обернулись. Инстинктивно моя рука легла на кинжал у пояса.