Вокруг помоста каждый стоящий играл свою роль: знать застыла в церемониальной скорби, лица превратились в маски, которых требовал долг; жрецы распевали древние песнопения, вплетая каждый слог в ткань обряда; легионеры стояли с перевёрнутыми щитами у ног, а их шлемы ловили последние лучи заходящего солнца и отражали их, словно фальшивые звёзды. Управитель перебирал красные печати на льняном саване, пересчитывая их взглядом, в котором не было молитвы, — словно мысленно закрывал бухгалтерскую книгу и уже оценивал будущее наследование.

Я почувствовал, как воздух натянулся, подобно тетиве перед тем, как она выпустит стрелу.

Джулиана уложили под львиными знамёнами на каменный помост, покрытый освящённым маслом и пеплом благовоний. Вокруг возвышались бронзовые жаровни; их синие ритуальные языки пламени шипели под порывами ветра, питаясь кедром, ячменной смолой и толчёным лазуритом — подношениями, призванными вознести душу. Знать выстроилась ровной дугой: ни слёз, ни всхлипов — лишь неподвижность, продиктованная положением. За ними стояли легионеры, прямые, словно железный тростник, молча ожидая продолжения обряда.

А Сальваторе…

Он выглядел так, будто его самого высекли из обсидиана.

Но я чувствовал его боль.

Не громкую.

Не выставленную напоказ.

Она свернулась глубоко внутри его молчания, словно запертый в клетке зверь, который без устали ходил кругами в темноте.

Я слишком давно его знал, чтобы не заметить именно такое молчание. Мы выросли вместе — не под одной крышей, но в тех украденных мгновениях, что существовали между нашими мирами. Он тайком выбирался за освещённые факелами ворота крепости своего отца и приходил ко мне в деревню — с мягкими руками и голосом, куда более добрым, чем подобало сыну великого военачальника.

Мы лазали по фиговым деревьям, представляя, что это сторожевые башни. Пускали пальмовые листья по оросительным каналам и клялись, что это боевые корабли. Делились историями, мечтами… будущим, которое тогда ещё верили, что сможем построить сами.

До того, как отец выбил из него всю мягкость.

До того, как наследие заперло его в доспехах и бесконечных церемониях.

Я первым видел его слёзы после каждого избиения.

И я же первым снова заставлял его смеяться.

Теперь мы стояли в тени усыпальницы, окружённые людьми, которые покупали серебром скорбь, которой никогда не испытывали.

Сальваторе не шелохнулся. Ни когда закончились песнопения. Ни когда замер воздух. Ни когда голос последнего жреца оборвался, уступив место тишине.

Носилки с телом Джулиана подняли. Тяжёлый запах мирры и кедрового масла повис в воздухе — удушающий и священный одновременно. Он впитался в нашу кожу, в складки одежды, заставляя скорбь иметь одновременно сладкий и гнилой привкус.

Восемь почётных стражей в отполированной до огненного блеска бронзе понесли кедровые носилки дальше, двигаясь так, будто сама тяжесть имени Джулиана могла сломить их. Его тело покрывал багряно-золотой плащ, сиявший, словно пролитая кровь. Поперёк груди лежал меч, а пальцы по-прежнему сжимали его рукоять.

Даже после смерти он выглядел так, словно был готов отдавать приказы.

Под городскими воротами похоронная процессия наконец двинулась в путь. Скорбящие хлынули наружу рекой шёлка и пепла — в безупречных траурных одеждах, с лицами, созданными для церемоний. На солнце сверкали ожерелья, тихо звенели браслеты на лодыжках. Скорбь здесь была театром, а знать явилась в своих лучших костюмах, готовая выйти на сцену.

Они пришли не оплакивать.

Они пришли, чтобы их увидели скорбящими.

Я шёл среди них, словно шрам. Моя туника была простой, выгоревшей под солнцем и выстиранной Амарой накануне вечером; она оттирала пятна до тех пор, пока у неё не заболели руки. Я поднял воротник повыше, будто лён мог скрыть правду, намертво вшитую в мою жизнь. Но лён не мог скрыть бедность. Лён не мог скрыть кровь.

Во главе процессии шёл лорд Лориан — с каменным лицом, несгибаемый, с железом вместо костей. Подол его траурной туники был разорван, как того требовал обычай, но ни одна мышца не дрогнула. Он шагал, словно бог войны, — с прямой спиной и расправленными плечами, неся смерть собственного сына так, будто это была всего лишь ещё одна ноша, которую предстояло опустить на землю.

Но его глаза изменились. Они были опустошены, почернели так, словно пришло время платить по какому-то старому долгу. Это была не скорбь.

И не печаль.

Позади него плакальщики выли, подобно морскому ветру, бьющемуся о прибрежные скалы. Их крики поднимались вверх, словно дым, — пронзительные, натренированные. Но в коротких промежутках между их голосами я слышал нечто настоящее, скрытое под ритуалом, под золотом, благовониями и всеми этими священными обманами.

Они оплакивали дом, потерявший одного льва.

И сына, которому так и не удалось стать тем, кем его обрекло стать собственное рождение.