Перед глазами возникла хрупкая фигура моей матери под ветхим одеялом. Вспомнились руки Амары, никогда не знавшие отдыха. Клочок земли, который я всё ещё не мог купить. Дом, который никогда не смогу построить, если останусь жить так, как живу сейчас.

Я знал цену.

Знал риск.

Знал, что другого шанса у меня, возможно, уже никогда не будет.

Поэтому я воспользуюсь им.

Я готов был ухватиться за что угодно, лишь бы вырваться из жизни, которая тянула меня ко дну.

Я шагнул вперёд, к лорду Лориану, прекрасно зная, с каким презрением он смотрит на таких, как я. Под взглядами всего зала я склонил голову и, заставив свой голос звучать твёрдо, произнёс:

— Милорд… примите мои соболезнования. Джулиан был героем. Я возьму в руки оружие. Я добровольно отправлюсь на войну и буду сражаться во имя его памяти.

Он не поблагодарил меня. Он даже не посмотрел в мою сторону. Вместо этого его взгляд рассёк зал, словно брошенный боевой топор, и остановился на его сыне.

— Мой сын, — произнёс лорд Лориан голосом, холодным, как только что заточенный клинок, — был настоящим героем. Человеком чести. А теперь мне осталось лишь терпеть позор второго сына, который представляет собой не более чем ходячее бесчестье.

Челюсть Сальваторе напряглась. Его голос звучал ровно, но под ним скрывалась острая грань, словно сталь под шёлком.

— Я заставлю тебя гордиться мной, отец. Я вступлю в ряды армии. Я принесу честь нашему имени. Я превзойду Джулиана.

Лорд Лориан рассмеялся — или издал звук, похожий на смех. Тихий, лишённый тепла, он причинял боль, хотя едва возвышался над шёпотом.

— Ты? — презрительно усмехнулся он. — Думаешь, ты способен пережить войну? Да ты едва ли мужчина. Ты даже обычный разговор не можешь пережить, не доказав всем вокруг собственную никчёмность.

Кулаки Сальваторе сжались. Грудь тяжело поднялась, ноздри дрогнули. Но взгляда он не отвёл.

— Я это докажу, — резко бросил он. — Я собственноручно убью врага. И принесу тебе его голову.

Лорд Лориан поднялся. Ножки его кресла с резким скрежетом проехались по каменному полу.

Весь зал замер.

— Докажи, что я ошибаюсь, — выплюнул он. — А до тех пор… ты ничто. Пятно на имени моего дома.

Затем он развернулся и ушёл.

Не оглянувшись.

Не проявив ни капли милосердия.

Сальваторе остался стоять на месте. Свет масляной лампы подчёркивал жёсткую линию его челюсти и едва заметную дрожь в руках. Он не отрываясь смотрел на дверь, за которой исчез его отец.

Я подошёл к нему и положил руку ему на плечо.

— Не позволяй ему отравить твой разум, — сказал я. — Ты сильнее его, Сальваторе. Всегда был сильнее. Когда придёт время… мы вместе принесём голову врага.

Он поднял на меня глаза — покрасневшие, влажные, полные жадного огня.

— Ты пойдёшь со мной? — спросил он.

— Да. — Я не колебался ни секунды. — Пять тысяч золотых могут изменить жизнь моей матери. Но для тебя это нечто большее. Ты не просто хочешь стать солдатом. Ты хочешь, чтобы тебя наконец увидели. И тебя увидят.

По его лицу одновременно скользнули боль и благодарность, переплетаясь между собой.

— Только тебе, Лазарус, не всё равно, — прошептал он.

Я крепче сжал его плечо.

— Мы, может, и не братья по крови, — твёрдо сказал я, — но нас связывает нечто куда более прочное. И эту связь не разорвут ни война, ни он… даже смерть.

Я сделал ещё шаг ближе.

— Вместе мы высечем наши имена в этом мире. Мы вернём честь нашим семьям, даже если ради этого придётся вырвать её из самых челюстей войны.

Он ничего не ответил.

Но его глаза пылали.

Огонь, горевший в нём, был таким же, как и во мне, — непреклонным, не знающим страха. Надвигалась буря, и мы не собирались бежать. Мы стояли у самого её порога и были готовы сделать шаг вперёд с пустыми руками.

Скорбь стала нашим скульптором. Потеря выдолбила внутри нас пустоты, которые сама скорбь уже не могла заполнить.

Теперь эти пустоты занимала новая троица: цель, раскалённая добела ярость и нерушимый союз братства.

Это чувство вновь поднялось внутри, сжимая грудь так, словно её стиснули в кулаке, словно крик, намертво застрявший в костях. Дышать становилось труднее — не от страха, а от осознания того, кем мы становились. Двое сломленных мальчишек, переступающих порог неизвестности и несущих с собой лишь собственное упрямство да укрытие в тени друг друга.

Он медленно кивнул, а затем крепко, почти грубо, обнял меня. Это не было прощанием. Это была клятва — безмолвный договор, скреплённый костями и дыханием.

Вокруг нас жизнь в зале продолжала течь своим чередом — звенели кубки, звучали приглушённые голоса, неумолимый ритуальный механизм дома Лориан продолжал вращаться. Но для нас мир уже сдвинулся с прежнего места. Взгляды вокруг уже начинали подсчитывать, кто отправится на войну… а кто останется.

Мы больше не были мальчишками.

Мы стали воинами.