Домик жался к ветру; его кирпичные стены были залатаны глиной, словно старые шрамы на состарившейся коже. Дым от очага поднимался к стропилам, густой от терпкого запаха шалфея и мирры, которые Амара растирала в пасту тяжёлым пестиком. Вокруг её колен стояли глиняные миски, похожие на маленькие алтари, наполненные тёмными, блестящими целебными мазями.

Она подняла голову в тот самый миг, как я переступил порог. Её взгляд сразу нашёл меня — спокойный, мягкий, и на одно короткое мгновение в повисшей между нами тишине оказалось больше, чем способны выразить слова. Пестик замер в её руке, а на губах появилась улыбка — та, что принадлежала только мне. Даже здесь, среди пепла и нужды, присутствие Амары оставалось теплом.

В углу на тростниковой циновке лежала моя мать, плотнее кутаясь в тонкий шерстяной плащ. Серебристые волосы рассыпались по грубой ткани. Она пошевелилась; кости тихо скрипнули, когда она повернула голову в мою сторону. Луч света, пробивавшийся сквозь узкое оконце, мягко лёг ей на лицо, сглаживая отпечаток прожитых лет, но не тяжесть, которую они на неё возложили.

— Лазарус, — произнесла она усталым, но ласковым голосом. — Как прошли похороны?

Вопрос был простым.

Но ударил, словно камень.

Я чувствовал, что Амара не сводит с меня глаз. Её любовь была рядом, почти осязаемая, а её молчание терпеливо ждало моего ответа.

— Всё прошло как и должно было, — тихо ответил я. — Джулиану воздали все подобающие почести. Верховный военачальник говорил… о войне. О том, что армии нужны новые люди.

Огонь тихо зашипел, и воздух в комнате словно стал тяжелее. Пальцы Амары скользнули по краю одной из мисок, но её взгляд по-прежнему не отрывался от меня. Мне хотелось подойти к ней, взять её за руку, удержаться за тот маленький мир, который был только нашим, прежде чем слова, принесённые мной, разрушат его.

Дыхание моей матери оставалось ровным, но было таким хрупким. Взгляд Амары — спокойным, но ищущим.

Обе ждали.

А у меня самого всё внутри сжималось от невысказанных слов. Я уже согласился отправиться на войну. Обещание золота подтолкнуло меня к выбору, которого уже нельзя было отменить. Я собирался оставить женщину, которую любил, и мать, у которой, кроме меня, никого не осталось.

Стоило мне произнести это вслух, и в этом доме уже ничто не осталось бы прежним. Ни воздух. Ни их взгляды. Ни мы.

Слова сорвались с губ прежде, чем я успел удержать их.

— Я пойду на войну, — тихо сказал я. — Верховный военачальник пообещал пять тысяч золотых каждому, кто вернётся с победой.

Воздух сразу стал тяжёлым, как дым, въевшийся в наши кирпичные стены. Огонь тихо зашипел, тени вытянулись по земляному полу, и на одно короткое мгновение даже ночь за нашей дверью будто замерла.

Моя мать пошевелилась на своей циновке. Её руки дрожали, пока она с трудом приподнималась, а шерстяной плащ соскользнул с плеч. Туника свободно висела на её исхудавшем теле, истончённая годами тяжёлого труда и нужды. Её глаза, запавшие, но всё ещё полные силы, остановились на мне с такой решимостью, которая никак не сочеталась с её немощным телом.

— Нет, — хрипло прошептала она; её голос был похож на шелест тростника под ветром. — Только не ты, Лазарус. Я уже потеряла твоего отца на войне. Сальваторе уже похоронил своего брата. Неужели и эта война должна забрать ещё и тебя?

Её голос дрогнул, но огонь в глазах не погас.

— Это не война за наше выживание. Это война королей. Народы моря жгут наши побережья и уничтожают деревни, а хетты терпят поражение на севере. Египет больше не протягивает нам руку помощи, и теперь все сражаются за гавань Угарита, за его бронзу, за его кедровые леса. Они хотят забрать себе наш город. И похоронят тебя в своей борьбе. Я не могу потерять тебя из-за их жадности.

Прежде чем я успел ответить, ко мне подошла Амара. Подол её длинной туники скользил по земляному полу, а грубый лён тихо шелестел с каждым её быстрым шагом. Она схватила меня за руку; её пальцы впились в меня с отчаянием узника, вцепившегося в прутья своей клетки. В свете факела её глаза блестели — широко распахнутые, непреклонные, полные ужаса.

— Не надо, Лазарус, — взмолилась она, и её голос дрогнул. — Не оставляй нас. Ни ради золота, ни ради этой войны. Ты — всё, что осталось у меня и у твоей матери.

Её мольба ранила меня глубже, чем скорбь матери. Она прижалась ко мне, крепко вцепившись пальцами в потёртую ткань моей туники, словно одной лишь силой могла удержать меня у этого очага.

— Я должен, — ответил я, хотя слова обжигали горло. — Ради золота. Ради нас. Гавань опустела; корабли больше не приходят так, как прежде. Купцы беднеют, торговля бронзой приходит в упадок, а писцы записывают лишь новые долги. Что ещё у нас осталось? Эта война, возможно, рождена жадностью, но это единственная монета, которую нам готовы предложить. Без неё у нас не останется ничего.