Иногда мне хотелось родиться именно здесь. В маленькой хижине. Жить тихой жизнью, не зная тяжести великих ожиданий, чувствуя лишь землю под ногами. Иметь крышу над головой, клочок поля и женщину, которая любила бы меня не за имя, а за человека, оставшегося, когда это имя отнимут.

Я увидел его домик задолго до того, как натянул поводья. Он словно вырос из самого склона, а не был построен человеческими руками: стены из высушенного на солнце саманного кирпича, покрытые гладким слоем извести; углы, сглаженные ветром и дождями; крыша, залатанная тростником и прогнувшаяся под тяжестью лет. Из узкой закопчённой трубы лениво поднимался дым. Всё было простым. Практичным. Здесь не было стен с высеченными судьями-предками. Не было бронзовых стражников. Только обычная деревянная дверь, покрытая рунами, почти стёршимися от времени, словно старые шрамы. Над притолокой покачивались связки полыни, мяты и иссопа, тихо потрескивая на ветру. Рядом с корзиной инжира стоял глиняный кувшин, а на ступеньке лежала пара потрёпанных сандалий. Воздух пах тёплой землёй и свежим хлебом.

Он пах всем тем, чем никогда не пах мой дом.

Лазарус стоял босиком во дворе, рассыпая корм курам из надбитой глиняной миски. Его туника из грубого льна, цвета влажного песка, прилипла к телу; грудь и спина потемнели от пота. Пыль и зёрна прилипли к его предплечьям, золотясь на загорелой коже.

Он был худощавым и жилистым благодаря тяжёлому труду, а не войне. Веснушки рассыпались по его носу и щекам — солнце слишком часто касалось его лица своими поцелуями. Тёмные волосы, влажные от пота, мягкими волнами спадали к линии челюсти, растрёпанные ветром и работой.

Его лицо было соткано из острых линий: высокие скулы, узкий нос, челюсть, достойная принца… если бы не грязь под ногтями и не мягкая, совсем не воинственная улыбка. У Лазаруса никогда не было богатства. Он всегда был беден.

Но всегда оставался добрым.

И всегда улыбался.

По-глупому.

Искренне.

Даже тогда, когда для улыбки не было ни единой причины.

Он поднял голову.

Увидев меня, он сразу перестал улыбаться.

Глиняная миска выпала из его рук.

Корм рассыпался по земле, словно маленькое созвездие.

Его взгляд застыл на моём лице — разбитая губа, запёкшаяся кровь на брови, синяки, уже темнеющие под глазами.

— Сальваторе…

Моё имя прозвучало как предупреждение — тихо, сдержанно, пронизанное той яростью, которая рождается лишь тогда, когда снова и снова видишь, как причиняют боль тому, кого любишь.

Я попытался улыбнуться.

Рассечённая губа тут же раскрылась ещё сильнее.

— Ну давай. Попробуй угадать.

Он двинулся ко мне прежде, чем я договорил. Широкими шагами пересёк двор, а его взгляд молча отмечал каждую рану, каждую гримасу боли, составляя безмолвную опись моих повреждений.

— Твой отец… опять?

Я лишь глухо хмыкнул, одним резким движением спрыгивая со спины Нироса.

— Конечно.

— Заходи в дом, — тихо сказал он. — Амара тебя подлатает.

Домик поглотил нас прохладной тенью, сразу став убежищем. Разгорячённая кожа встретилась с внезапной прохладой, и на одно короткое мгновение весь мир сузился; тишина, пропитанная запахом очага, приглушила острую боль, пульсировавшую за моими зубами. Стены, покрытые глиняной штукатуркой, украшали старые росписи — колосья пшеницы под серпами луны, речные змеи с позолоченными глазами, солнечные символы, закручивавшиеся, словно крошечные языки пламени. Все они рассказывали об урожае и бурях одной и той же рукой. Тростниковые циновки смягчали шаги, а их волокна хранили пыль тысяч босых ног. Полки были заставлены глиняными кувшинами, связками трав, катушками окрашенных нитей и резными костяными инструментами — каждая вещь находилась именно там, где ей было место. В очаге тихо потрескивал огонь, разливая вокруг свет, который словно вдыхал тепло в упрямо ноющее тело.

Воздух был наполнен ароматом свежего хлеба, кориандра и подгоревшей чечевицы — честным запахом труда и домашней еды, а не едким послевкусием завоеваний.

Амара стояла на коленях возле очага. Её руки были припорошены мукой, рукава закатаны до локтей, пока она вымешивала тесто в большой миске. Длинные тёмные волосы — непослушные, усмирённые лишь свободно повязанным льняным платком, — выбились наружу, отсырев от жара очага и пара кипящего бульона. Её лицо, загорелое под солнцем, оставалось спокойным и уверенным: полные губы, твёрдая линия подбородка и глубокие карие глаза — такие, что не просто видели человека, а словно сохраняли его в своей памяти, измеряя ценность каждого маленького проявления доброты. Когда она подняла взгляд, тепло в её глазах в одно мгновение сменилось тревогой — живой, острой вспышкой узнавания и беспокойства.

— О нет… — выдохнула она. — Опять?