Следующий удар врезался мне в рёбра, словно раскалывая их. Воздух взрывом вырвался из лёгких. Я пошатнулся, и весь мир сузился до огня и железа. Один точный удар следовал за другим — каждый был уроком, отточенным десятилетиями войны. Я пытался защищаться, пытался отвечать, но он был быстрее. Сильнее. Он не дрался, чтобы преподать мне урок.

Он дрался, чтобы, блядь, уничтожить меня.

Мои колени подогнулись раньше, чем моя воля. Я рухнул на обсидиановый пол, упёршись ладонями в камень. Кровь обжигала губу, стекая на отполированную поверхность. Каждый вдох был рваным и неглубоким, а боль медленно расползалась по рёбрам и позвоночнику, словно тлеющие угли.

Он возвышался надо мной, всё ещё не насытившись.

— Ты никогда не станешь Джулианом, — прошипел он. Его голос был тихим, но пропитанным ядом и непоколебимой уверенностью. — Он — всё, на чём был построен этот дом. Воин. Полководец. Имя, высеченное на костях наших врагов.

Он присел передо мной на корточки, и его голос опустился почти до шёпота — острее любого крика, словно нож, который всегда вонзался глубже всего.

— Ты… грёбаное ничто.

Мои губы дрогнули.

Но я не заплакал.

Мне хотелось закричать, разнести этот зал в щепки, выплюнуть кровь на обсидиан и проклясть его так громко, чтобы меня услышали сами боги.

Но я не собирался доставлять ему такое удовольствие.

Я проглотил боль, загнал ярость глубоко внутрь и заставил себя подняться. Всё тело горело — рёбра словно раскололись, плечо пульсировало так, будто по нему ударили боевым молотом. Тёплая кровь застилала мне глаза.

И всё же я поднялся.

Я прошёл мимо него — не сказав ни слова, даже не взглянув в его сторону. Моё тело молило об отдыхе. Моя гордость — о мести.

Он не остановил меня.

Он никогда этого не делал.

Его молчание — холодное, безоговорочное — стало последним ударом. Не отступлением.

Приговором.

Для него моя боль была не наказанием.

Она была доказательством.

Доказательством того, что я потерпел неудачу.

Доказательством того, что я этого заслуживал.

Залы дома Лориан поглотили меня — чёрный камень, покрытый резьбой с тысячами мёртвых лиц, предков, навеки застывших в своём суде. Их взгляды следили за кровью на моей коже, словно говорили: Ты не один из нас.

Их высеченные рты не выражали ничего, кроме презрения.

Во рту стоял медный привкус крови, когда я вышел за внешние ворота. Стражники отвели взгляды. Слуги молчали. Может, они боялись его. Может, жалели меня. А может, просто видели подобное слишком много раз.

Я пересёк внутренний двор и направился к конюшням.

Нирос, мой вороной жеребец, фыркнул, услышав мои шаги, и ударил копытом о землю — глухо, словно боевой барабан.

Хорошо.

Я отвязал его, ни у кого не спрашивая разрешения. Одним движением вскочил ему на спину без седла; старые кожаные ремни больно впились в бёдра.

И пустил его в галоп.

Каменная дорога дрожала под нами, пока мы пронеслись через внешнюю стену и понеслись вниз по скалам, защищавшим город. Угарит постепенно растворялся позади — башни и знамёна исчезали в пыли и далёком мареве, а края известняковых стен ещё озарялись угасающим солнцем. Ветер пах смолой и раскалённой бронзой — послевкусием старой крови и новой власти.

Чем дальше я уезжал…

Тем больше всё это оставалось позади.

Открытое небо сменило высеченных в камне богов.

Земля сменила отполированный базальт.

Вместо львиных знамён, когда-то развевавшихся на ветру, передо мной расстилались поля дикого инжира и ячменя. Запах пепла становился всё слабее, а воздух — тёплым от солнца и удивительно настоящим.

Свобода имела вкус железа и пыли.

Жестокой свободы, которой мне никогда не суждено было обладать.

Я ехал к Лазарусу.

К своему самому близкому другу.

К брату, пусть и не по крови.

Мы выросли в совершенно разных мирах. Я — среди камня и мечей. Он — под бескрайним небом и терпеливым, немилосердным солнцем. Меня учили командовать легионами и говорить короткими, выверенными фразами придворных. Он же научил меня вытаскивать угря из тихого речного изгиба, смеяться до боли в рёбрах и не вздрагивать всякий раз, когда ко мне прикасаются.

Он видел меня.

Не мой титул.

Не моё имя.

Меня.

Нирос грохотал копытами по просёлочной дороге, унося меня к речным землям. По обе стороны золотом расплывались поля. Лён шелестел на ветру, словно россыпь искр; где-то вдали пастухи негромкими напевами подгоняли коз — древними песнями, передававшимися от отца к сыну. Они даже не подняли головы. Им это было ни к чему. Их мир жил в собственном неторопливом ритме — более добром, менее жадном, более настоящем.

Никаких высеченных львов.

Никаких обсидиановых залов.