Сальваторе шёл на шаг позади своего отца. Голова была опущена, кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели. Плечи застыли от сдерживаемого напряжения, словно внутри него свернулся крик, которому он не позволял вырваться наружу. Он не произносил ни слова.

И всё же лорд Лориан ни разу не обернулся.

Ни единого раза.

Пока мы не дошли до усыпальницы.

Семейный склеп зиял на самом древнем гребне некрополя — монумент из чёрного базальта и камня, пронизанного железными жилами. Его вход был широко распахнут, словно пасть чудовища, смыкавшаяся лишь над собственной кровью.

Когда жрецы начали готовиться к последнему обряду, Сальваторе шагнул вперёд. Его руки дрожали.

Именно тогда отец повернулся к нему.

Никто больше не услышал его слов.

Никто.

Кроме меня.

И, видят боги, лучше бы я тоже их не услышал.

Его голос был тихим.

Жестоким.

Таким шёпотом, который способен пустить кровь.

— На его месте должен был быть ты, — прошипел лорд Лориан. — Ты, а не он. Джулиан умер как воин — с честью, так, что его будут помнить. А ты? Ты живёшь как грёбаный паразит, высасывающий жизнь из моего имени.

Эти слова ударили с силой настоящего удара.

Сальваторе ничего не ответил. Даже не моргнул. Он стоял — словно камень под огнём, — из последних сил удерживая себя от того, чтобы не рассыпаться на части. Он лишь едва заметно вздрогнул — почти незаметно, почти сокровенно. Но я это увидел. Какая бы буря ни бушевала у него под кожей, какой бы гром ни разрывал его кости, он проглотил всё без остатка.

Потому что сейчас было не место.

Не перед богами.

Не у могилы собственного брата.

Не тогда, когда за ними наблюдал весь город.

Усыпальница зияла перед нами — наполненная тенями и жаром, тяжёлым дымом и едким запахом скорби. В её центре лежал Джулиан, завёрнутый в льняной саван; у его ног стояли подношения — масло, вино, мёд, маленькие сосуды с дарами жизни, приготовленными для мёртвого.

Вокруг него скорбящие создавали яростную музыку. Их лица были залиты слезами, плечи обнажены и покрыты кровью от бесчисленных земных поклонов, а их скорбь с грохотом разбивалась о каменный пол, словно раскаты грома, — громче того молчания, которое хранил Сальваторе.

Я остался позади — единственным изъяном в их безупречной линии скорбящих.

Затем вперёд вышел лорд Лориан.

Не как отец.

Как военачальник.

Холодный.

Собранный.

Его взгляд не отрывался от Джулиана. Не произнеся ни слова и ни на миг не поколебавшись, он обнажил клинок, срезал прядь собственных волос — и весь зал застыл.

Он положил её на грудь Джулиана и сомкнул вокруг неё пальцы мертвеца, словно ставя последнюю печать.

Это был не жест нежности.

Это было клеймо.

Последний жест собственника.

— Ты умер с честью, мой сын.

Его голос не дрогнул.

Но в его глазах что-то треснуло.

Совсем немного.

Ровно настолько, чтобы показать: даже камень способен расколоться.

Я посмотрел на Сальваторе.

Он стоял так, словно сам превратился в камень — неподвижный, бледный, с широко распахнутыми, опустевшими глазами. Лорд Лориан не удостоил его ни единым взглядом. Лишь проходя мимо, военачальник на короткое мгновение посмотрел на сына.

В этом взгляде не было скорби.

Только обвинение.

Только презрение.

Словно умереть вместо Джулиана должен был именно Сальваторе.

И Сальваторе не дрогнул.

Не произнёс ни слова.

Я слишком хорошо знал цену этого молчания.

Мне хотелось сказать хоть что-нибудь.

Что угодно.

Но воздух был переполнен призраками и чужими ожиданиями. Скорбь лорда Лориана была размером с целое королевство, а все мы оказались лишь незваными гостями на его границе.

Поэтому я просто стоял.

И смотрел.

Как отец отдаёт последние почести мёртвому…

И окончательно отрекается от живого.

 

В ту ночь поместье Лорианов стало лишь тенью самого себя.

Воздух был тяжёлым от запахов жареного ягнёнка, пряного вина и инжира — ароматов, которые прежде обещали праздник, но теперь лишь цеплялись за каждый камень, не в силах скрыть скорбь. Столы были накрыты для поминального пира, как того требовала традиция, но после смерти Джулиана всё происходящее казалось пустой формальностью. Еда оставалась нетронутой, а вино лилось уже не ради радости, а как подношение, призванное притупить боль.

Слуги бесшумно скользили между гостями, словно призраки; их шаги были едва слышны, головы опущены. Они подливали вино, раскладывали ячменный хлеб и финики в меду с привычной тщательностью, но даже их присутствие казалось призрачным, будто и они оплакивали мир, которого больше не существовало.