Смех, когда он всё же раздавался, звучал глухо и пусто. Знать присутствовала здесь лишь телом; мысли каждого всё ещё оставались у гробницы, а тяжесть похорон словно въелась в их одежды. Они пили не для того, чтобы почтить память мёртвого, а чтобы забыть о живых. Вино притупляло скорбь. А там, где не могло притупить, оно снимало последние оковы.

Туртану, верховный военачальник армии, нетвёрдой походкой вышел вперёд, держа в руке кубок; багровое вино переливалось через край и стекало по его пальцам. Он поднял его с гордостью солдата и печалью пьяницы.

— Джулиан был львом — смелым и бесстрашным, — объявил он заплетающимся голосом. — Он скакал во главе войска с поднятым мечом. Его последний удар прорвал вражеский строй и принёс нам небольшую победу в этой бесконечной войне против Народов моря. Пусть его имя будет высечено на камнях Угарита и переживёт сотню поколений.

В ответ по залу прокатились одобрительные кивки и приглушённый ропот — привычный ритм придворного согласия. Он покачнулся, а его речь окончательно перешла в заученный ритуал.

— Он был нашим лучшим полководцем. Он сражался доблестно. Мы никогда его не забудем.

Это должно было звучать как дань памяти. Но звучало как погребальная песнь, прикрытая гордостью.

В дальнем углу Сальваторе стоял, наполовину скрытый тенью, сжимая кружку левантийского вина обеими руками, словно на её дне могли найтись ответы… или отпущение. Каждый раз, когда звучало имя Джулиана, его взгляд становился острее, будто тлеющие угли, в которые вновь и вновь раздувал ветер. И всякий раз этот взгляд возвращался к лорду Лориану, сидевшему во главе зала, словно изваяние, — невозмутимому, терпеливому, оценивающему. Одного сына он похоронил с почестями, другого обрёк на презрение.

Потом Сальваторе сдвинулся с места.

Он сделал шаг вперёд — нетвёрдо, сгорая изнутри, — и на мгновение я испугался, что он пересечёт весь зал, всё ещё сжимая кружку в руке, и бросится на собственного отца. Это было бы столкновение, которое уже не закончилось бы одними словами.

Я потянулся к нему и крепко схватил за руку.

— Сальваторе, — тихо сказал я, — твой брат умер. Но ты всё ещё жив. Твоё наследие продолжается.

Мои слова прозвучали мягко, но в них была тяжесть — словно канат, которым я пытался удержать его, прежде чем скорбь утащит слишком далеко.

Он повернулся ко мне. Его глаза покраснели и блестели от непролитых слёз. На его лице ярость и горе вели безмолвную войну. Казалось, его самого удерживали вместе лишь острые осколки.

— Наследие? — выплюнул он. Это слово прозвучало так, будто камни скребли о кость. Потом, горько и безжизненно, почти теми же словами, что я уже слышал из уст его отца, он произнёс: — Какое наследие может оставить никчёмный сын, который никогда ничего не добьётся?

Я невольно отступил назад — не от страха, а от той силы боли, что звучала в его голосе. Его рука дрожала, когда он поднёс кружку к губам; тёмное вино пролилось на каменные плиты, растекаясь тонкой, поблёскивающей полосой.

— Твоё наследие будет жить, — повторил я, уже тише, обращаясь скорее к нему, чем ко всем остальным.

На одно короткое мгновение я увидел перед собой не мужчину, которым его заставлял быть этот дом, а мальчика, который когда-то вместе со мной лазал по фиговым деревьям, — брата, навсегда оставшегося в тени своего идеального наследника. От этого зрелища сердце болезненно сжалось.

Я шагнул вперёд и крепко обнял его.

Он не сопротивлялся. Он просто стоял.

Туртану, всё ещё не оправившийся от хмельного дурмана, воспользовался моментом и высоко поднял свой кубок.

— За Джулиана! — прогремел он. — Его наследие живёт в каждом обнажённом мече и в каждой исполненной клятве. Война ещё не окончена! И теперь — теперь нам нужны люди как никогда прежде! Пять тысяч золотых любому мужчине, который добровольно вступит в наши ряды… и вернётся с победой!

Его обещание ударило по залу, словно брошенный камень.

Скорбь дала трещину. Сквозь неё просочилась возможность. Лица, ещё мгновение назад застывшие в благочестивой печали, оживились и повернулись в его сторону так же стремительно, как пламя факела, хлестнувшее под порывом ветра. Вежливые, затухающие разговоры начали постепенно сменяться обсуждением планов.

Пять тысяч золотых.

Эта сумма прошла сквозь меня, словно ледяная вода. Мужчины толкали соседей локтями. Взгляды оценивающе скользили по плечам, приданому и молодости. Там, где ещё недавно плескалось ровное море скорби, теперь поднималось новое течение — золото, честь, шанс изменить свою жизнь… или погибнуть, пытаясь это сделать.

Зал словно накренился. Незримые весы происходящего сместились. Вино приобрело вкус соли и стали. Ночь, ещё недавно наполненная утратой, превратилась в кровавый рынок.

Я застыл, не в силах пошевелиться. Моё дыхание замерло где-то между неверием и жадной надеждой. Я перестал оплакивать и начал считать.

Возможности.