— Когда-то мы были братьями, — выплюнул он. Его глаза пылали, как раскалённые угли. — Я всегда был рядом с тобой, Сальваторе. Я истекал кровью ради тебя. Когда отец выгнал тебя из дома, я делился с тобой тем немногим, что у меня было. Мы вместе дрались, вместе голодали — я всегда прикрывал тебе спину. А ты… — он покачал головой, и отвращение исказило его лицо. — …ты зарезал мою мать, потому что не смог встретить наказание в одиночку. Ты пытался осквернить Амару, чтобы сломить меня. Ты убил Риана и Орина в прошлом испытании, потому что не мог вынести, что рядом со мной появились люди, готовые меня поддержать. Ты не способен никого удержать рядом, Сальваторе. Всё, к чему ты прикасаешься, ты уничтожаешь.

Каждое обвинение било, как кулак. Ствол под нашими ногами качался — тонкий, дрожащий мост между нами и бездной. Внизу змеи тянулись вверх живой массой, ожидая, кто из нас сорвётся.

Я слышал его слова словно сквозь толщу воды. Воспоминания о каждом куске хлеба, которым мы делились, о каждой тяжёлой ночи превратились в ножи. Я хотел ответить. Хотел опровергнуть каждое его слово. Хотел доказать, что он ошибается. Но ненависть в его глазах ломала меня изнутри, и у меня больше не осталось слов, которые могли бы до него достучаться.

Дредхолд дышал. Свет факелов дрожал. Змеи шипели, сливаясь в одно огромное живое существо.

Два брата стояли на бревне над собственной могилой, и каждый скрип древесины звучал так, будто сама судьба отсчитывала последние мгновения.

— Ты никогда не поймёшь, — прохрипел я сорванным голосом. — Как сильно ты был мне нужен. Я не хотел оставаться один. Ты был мне нужен, Лазарус!

Его лицо исказилось, губы обнажили зубы, а жилы на шее вздулись.

— Нужен? — взревел он. — Ты, блядь, разрушил мою жизнь!

Каждое слово било сильнее предыдущего.

— Это ты притащил меня сюда! Ты затащил меня в этот ебучий ад Северена! И потащил за собой Амару! Она страдает в этой тюрьме кошмаров из-за тебя!

Он врезался в меня, как бык.

Ствол качнулся.

Мои босые ноги соскользнули с расщеплённой древесины.

Мы оба потеряли равновесие.

И полетели вниз.

Воздух вырвало из лёгких, пока мы падали в яму.

Мы тяжело рухнули на землю, перекатываясь по морю извивающейся чешуи.

Змеи не нападали.

Пока.

Они лишь обвивались вокруг нас, скользя по коже холодными телами, пробуя на вкус наш пот и наш страх.

У меня внутри всё сжалось. Всё тело кричало, требуя двигаться, дышать, убраться как можно дальше от этих живых мышц, скользящих по моей коже.

Я заставил себя подняться.

Выжить.

Моя рука нащупала факел, торчавший из стены. Я вырвал его и взмахнул. Пламя вспыхнуло, озаряя яму оранжевым светом. Змеи отпрянули, громко зашипев. Их глаза горели, как влажные угли. Одни бросались на огонь, другие отползали обратно в извивающуюся массу.

Рядом со мной поднялся Лазарус. Его грудь тяжело вздымалась, лицо было перепачкано кровью, а глаза пылали яростью.

И его голос прорезал воздух.

Каждое слово было пропитано ненавистью.

— Твой отец был прав, когда в детстве избивал тебя до крови, — выплюнул он. — Он видел это. Он знал, кто ты такой. Он пытался выбить из тебя чудовище, но оно уже сидело в твоих костях.

Эти слова ударили сильнее его кулаков. Перед глазами всё окрасилось красным, свет факелов запульсировал.

Он подошёл ближе.

— Думаешь, ты страдал, потому что он тебя ненавидел? Нет. Он знал. Ты всегда был ядом. Всё, к чему ты прикасаешься, погибает. Он должен был убить тебя ещё в колыбели и избавить всех нас от этого несчастья.

Что-то у меня в груди треснуло.

— Хватит, — прохрипел я. Слово едва сорвалось с губ, утонув в шипении, окружавшем нас.

Он оскалился, его глаза пылали.

— Слабый. Жалкий. Никчёмный. — Его голос царапал воздух. — Он вырезал это на твоей шкуре, правда? И он был прав. Каждый удар. Каждый синяк — ты заслужил их так же, как заслужил потерять Хелену, потерять Амару и потерять меня. Ты не заслуживаешь любви, Сальваторе. Ты не заслуживаешь ничего, кроме боли.

Его слова раскололи мой мир.

В ушах зазвенело. Стук собственного сердца заглушил шипение змей, звон цепей и даже стон стен ямы.

Во тьме за закрытыми веками снова возникли кулаки моего отца. Его голос хлестал, как кнут:

— Думаешь, ты мужчина? Нет. Ты ошибка, о которой я жалею. Слабый. Бесполезный. Имя, которое мне хотелось бы никогда тебе не давать.

Следом появилось лицо Хелены — холодное, бледное, с губами, искривлёнными презрением.

— Я любила Джулиана. Не тебя. Ты был всего лишь плотью и сожалением, переодетыми в любовь.

А теперь Лазарус — мой брат, моя единственная опора — стоял надо мной с их голосами в своих устах.

Что-то во мне сломалось.

Его слова рвали меня, словно когти, вскрывая старые раны, которые так и не затянулись. Перед глазами всё плыло в красном. Яма исчезла. Змеи исчезли. Остались только слова:

«Твой отец был прав, когда избивал тебя до крови».