Будущее, в котором мы возвысимся вместе, выкованные тьмой и грехом.

Два сына погибели, связанные кровью и предательством.

Возвысимся как братья.

Не только он.

Не только я.

Мы оба.

Дни молчания закончились скрежетом железа.

Дверь камеры со стоном распахнулась, петли завизжали так, будто ненавидели, когда их тревожат. Первым внутрь проник не свет.

А запах пота и ржавчины.

Вошли стражники.

Они не стали тратить слова.

Только звон цепей.

Только скрежет железа по камню.

Один схватил Лазаруса за воротник и рывком поставил на ноги, не обращая внимания на синяки, покрывавшие его руки. Он пошатнулся, но сопротивляться не стал. Его взгляд лишь на мгновение метнулся ко мне, всё с той же ненавистью, которую он бросил мне несколько дней назад. Другой стражник ударил меня тупым концом копья под рёбра, прежде чем рывком поднять на ноги.

— Поднимайтесь, отбросы, — сплюнул один из них. От его дыхания несло старым вином и гнилью. — Северен ждёт.

Кандалы разорвали запястья, снова вскрыв едва затянувшиеся раны. Каждый рывок отдавался горячей болью по всей руке. Рядом загремели цепи Лазаруса, железо сдирало кожу.

Молчание между нами было гуще любой тени.

Громче рыка стражников.

Тяжелее цепей, которые волокли нас навстречу очередному кругу ада.

Двое стражников шли позади, каждый раз врезаясь кулаками нам в спины, стоило нам хоть немного замедлиться. Коридор тянулся длинным узким проходом, а факелы кашляли чёрным дымом. С каждым шагом воздух становился всё жарче.

В тот миг, когда нас швырнули внутрь, воздух стал зловонным.

Он навалился на меня — густой, влажный, тяжёлый. Каждый вдох давался с трудом сквозь запах камня, крови и чего-то рептильного, скрывавшегося во тьме.

Я знал этот запах.

Змеи.

Болезненно-зелёное свечение сочилось из трещин в известняке, расползаясь по стенам, словно ядовитые жилы. Оно окрашивало всё вокруг — бледное, осунувшееся лицо Лазаруса, влажный блеск цепей на его запястьях. Внутри этого свечения двигались тени — тонкие, извивающиеся, скользящие по потолку, словно живые чернильные нити. Они шептали, проползая мимо, — чешуя тёрлась о чешую, а их голоса были слишком тихими и холодными, чтобы принадлежать людям.

По другую сторону зала чернел открытый арочный проход — пасть, заполненная непроглядной тьмой. Я не видел, куда он ведёт.

И не был уверен, что хочу это знать.

Желудок свело.

Старый страх поднялся быстро и уродливо.

Я всегда ненавидел змей.

То, как они двигались.

Звук, который они издавали.

Они были воплощением терпения и голода, сплетённых воедино.

Я отступил назад прежде, чем успел это осознать, и спиной врезался во что-то твёрдое.

В грудь стражника.

Он ухмыльнулся сверху вниз. Его зубы были жёлтыми и расколотыми, словно старые кости.

— Никуда ты не пойдёшь, — сказал он, схватил меня за плечи и швырнул на пол.

Я с такой силой ударился спиной о камень, что из лёгких вышибло весь воздух.

— Подождёшь здесь, — продолжил он с издёвкой. — Скоро придёт Лорд Тени.

Я ничего не ответил.

Рот наполнился резким металлическим привкусом страха.

Стражники вышли. Их приглушённые, жестокие голоса ещё какое-то время доносились из-за дверного проёма. Постепенно звон железа растворился в глубине коридора, и в зале осталось лишь болезненное шипение факелов.

Мы с Лазарусом остались одни в этом нездоровом зелёном свете.

Свечение ползло по стенам, превращая его лицо во что-то наполовину человеческое, наполовину демоническое.

— Лазарус, пожалуйста… — мой голос дрогнул. — Поговори со мной. Позволь всё объяснить.

Он наконец поднял голову.

Его глаза горели, словно раскалённые угли.

— Что ты вообще можешь мне сказать? Что тебе жаль? Что ты сделал это ради нас? — его голос мог содрать кожу. — Это ты засунул меня в этот ад. Готов поспорить, ты и своего отца убил.

Он зачерпнул пригоршню ржаво-красной земли и швырнул мне в лицо.

Пыль обожгла глаза.

Песок забился в рот.

— И подставил меня, убив мою собственную мать! — прорычал он. — Мы должны были жить свободными. У нас было будущее. Ты всё уничтожил!

— Всё должно было быть не так, — пробормотал я, вытирая с щеки грязь и слюну.

— Да? — его лицо исказилось так, что я перестал узнавать в нём того мальчишку, которого когда-то знал. Его больше не существовало. Передо мной сидело дикое существо, выкованное болью. — И как же всё должно было быть, Сальваторе? Скажи мне. Как, по-твоему, я должен был себя почувствовать, когда ты зарезал мою мать?

Он бросился на меня.

Звук, сорвавшийся с его губ, уже не был человеческим.

Его руки сомкнулись на моём горле.

Крепкие, как железо.