Прошло уже несколько дней с последнего испытания.

Несколько дней с тех пор, как смех Северена заставил звенеть цепи, а тени заметались по проклятому тронному залу.

С тех пор Лазарус со мной не разговаривал.

Ни единого слова.

Даже не взглянул на меня без ненависти.

Какая бы хрупкая нить ни связывала нас раньше, теперь она была окончательно разорвана. Яд Северена сделал своё дело, а моё предательство поставило точку. Мы ходили по одним и тем же коридорам, ели один и тот же покрытый плесенью хлеб, спали у одних и тех же сырых стен, но между нами теперь пролегла пропасть, способная похоронить нас обоих.

Он сказал, что для него я мёртв.

Что он возвысится, станет Лордом Тени, а я умру здесь.

Эти слова до сих пор звучали у меня в голове, ровно и неотступно, как биение сердца.

Но больше всего меня преследовала не ненависть Лазаруса.

Меня преследовала моя мать.

Её голос всё ещё звучал в моей памяти после того зала, просачиваясь в мысли, словно дым сквозь трещины в камне. Слова, которых я никогда не знал. Шёпот, которого, как оказалось, мне не хватало всю жизнь. Она назвала себя Повелительницей Теней.

Матерью, которую я никогда не знал.

Когда я бросил эти слова в лицо Северену, когда осмелился ему перечить, говорил не я.

Это была она.

Она говорила через меня.

Она направляла меня.

И теперь я не мог перестать думать.

Не мог перестать задаваться вопросами.

Действительно ли она была той, за кого себя выдавала?

Боялся ли её Северен?

Существует ли она до сих пор где-то во тьме, пленённая и ожидающая, когда я её найду?

Каждый новый шёпот проникал всё глубже, скручивая грудь так, что даже дышать становилось больно.

Мне были нужны ответы.

Даже если они уничтожат меня.

Впервые в жизни во мне появилась крошечная искра чего-то другого.

Надежды.

Шанса узнать, кем она была на самом деле.

Шанс освободить её.

Шанс обрести нечто большее, чем цепи, кровь и ложь.

Я вырос под рукой чудовища. Всю жизнь я верил, что моим отцом был человек, который избивал меня до крови и лишал любви. Но он никогда не был моим отцом. Во мне текла её кровь. Их кровь. Тени связывали меня с чем-то большим, более тёмным, бесконечным.

И я собирался этим завладеть.

Не просто чтобы выжить.

Не просто чтобы выбраться живым из испытаний Северена.

А чтобы самому стать Лордом Тени. Разорвать эти цепи. Найти её. Вытащить правду из бездны и заставить Северена ею захлебнуться.

Но шёпот моей матери был не единственным призраком, который меня преследовал.

Был ещё один.

Мать Лазаруса.

Я знал, чем она зарабатывала на жизнь, ещё с детства. Об этом шептался весь город. Я не был ни слепым, ни идиотом. Я знал, как она добывала себе на хлеб, и какие мужчины приходили в тот дом и уходили из него. И мне было всё равно, потому что Лазарус был выше всего этого.

Он был добрым в мире, где доброты уже не осталось. Он был храбрым там, где остальные были жестоки. Он не видел во мне сына богатства и привилегий. Он видел меня таким, каким я был. Мы вместе отбивались от задир, вместе истекали кровью, вместе клялись всегда прикрывать друг другу спину. Когда отец выгонял меня из дома за непослушание, именно Лазарус приносил мне объедки и делился тем немногим, что у него было. Он стал моим братом задолго до того, как Дредхолд сделал нас пленниками.

Он никогда не осуждал меня за то, кем я был.

И я никогда не осуждал его за то, кем была его мать.

И всё же я убил её.

Не потому, что ненавидел её.

Не потому, что хотел причинить боль Лазарусу.

А потому, что она была старой, измученной и уже умирала. Каждый вдох причинял ей боль. Каждое слово давалось ей так, будто рана внутри неё никак не могла затянуться.

Я думал, что прекращаю её страдания.

Я думал, что оказываю ей милосердие.

Да, это было жестоко.

Да, это было, блядь, неправильно.

Но тогда я действительно верил, что делаю то, на что никто другой не решится.

Дарю ей покой.

И ещё…

Я боялся идти в Дредхолд без Лазаруса.

Я не хотел проходить через всё это один.

Поэтому убеждал себя, что это было милосердие.

Убеждал себя, что однажды он поймёт.

Что однажды, когда кровь перестанет кипеть, а ненависть утихнет, он увидит всё таким, каким оно было на самом деле.

Милосердием, рождённым безумием.

Да, это было, блядь, эгоистично.

Но где-то глубоко внутри я до сих пор верю, что однажды он меня простит. Что сможет увидеть не только весь этот ужас, но и поймёт, почему я так поступил.

Потому что, несмотря ни на что — несмотря на ненависть в его глазах, несмотря на пропасть между нами, — я всё ещё вижу того мальчишку, который стоял рядом со мной в каждой драке, которому было плевать, что я богат и привилегирован.

И впервые в жизни я почти могу это увидеть…