— Да, это очень печальная история. Нина так и не узнала, кто её отец. Матери своей она тоже не знала — та умерла через несколько месяцев после родов. Потом и бабушка ушла из семьи. Просто сбежала. И Нина росла с дедом совершенно одна. К ней не пускали друзей, вечеринки были под запретом, даже в кино ходить не разрешалось. Тогда она стала прогуливать школу: ездила электричкой из Бадена в Вену и шла в музей — сидеть, рисовать, сбегать в другую реальность. Но для Нины искусство, как я позже понял, было не просто бегством — оно давало ей утешение и помогало справляться с болью. В каком-то смысле я её хорошо понимал.

Он надолго замолчал и снова уставился на море.

— В итоге у вас с Ниной начался роман, — констатировала Елена. — Кто из вас двоих сделал первый шаг?

— Когда дед узнал про прогулы, Нина сбежала из дома. Со страху. Она знала, что он не станет обращаться в полицию, а будет искать её сам — и первым делом проверит всех её школьных подруг.

— Она к тому времени уже жила у вас?

— Да, но не постоянно. Только время от времени, когда снова убегала.

— Вы поощряли эти побеги?

— Нет. Но она буквально умоляла разрешить ей остаться — ей больше некуда было деться. Я всякий раз уговаривал её вернуться к деду, хотя бы пока она ходит в школу. Предлагал альтернативу: приют или какое-нибудь социальное учреждение. Но она и слышать об этом не хотела. В конце концов я сдался… и так между нами всё случилось.

— Вот так просто?

— Она сказала, что влюбилась в меня.

— И вас не смутило, что шестнадцатилетняя девочка говорит такое мужчине на одиннадцать лет старше?

Он снова отвернулся.

— Сейчас, задним числом, — конечно. Но тогда я сам был в неё влюблён. В ней была невероятная внутренняя сила, и она была необычайно зрелой для своего возраста. К тому же понимала мою страсть к искусству.

Он ненадолго замолчал.

— Она единственная женщина, которую я по-настоящему любил.

Елене резануло слух, что он называет шестнадцатилетнюю девочку женщиной. Но она видела, как у Данненберга заблестели глаза. Похоже, он действительно любил Нину и до сих пор страдал от её гибели.

Или всё это — хорошо отрепетированный спектакль?

Как-никак, после смерти Нины он несколько раз вогнал ей во влагалище двадцатишестисантиметровую отвёртку.

И ещё — почему он так разговорчив, если я прямо сказала, что собираюсь опубликовать его историю?

Неужели ты чувствуешь себя здесь настолько неуязвимым?

— Всё в порядке? — спросил он.

— Да. Просто нужно переварить. Расскажите, как было в тот день, когда полиция ворвалась в ваш дом?

— Я вернулся из музея позже, чем планировал. Шёл пешком. Поругался с начальницей… К тому же Нина позвонила мне на работу и сообщила, что беременна. А когда я пришёл домой — голова кругом — она уже лежала мёртвая на кухне.

— Как она попала к вам?

— У неё был мой запасной ключ…

Голос стал хриплым.

— Не надо было давать его — тогда ничего бы не случилось. Но я предложил ей приходить и пережидать у меня, когда становилось невыносимо и дед опять устраивал скандал. Поэтому в последние недели перед гибелью она часто ночевала у меня.

Елена кивнула. Она решила и дальше безоценочно принимать его версию, пока лишь наблюдая за реакциями.

— Какой была ваша первая мысль, когда вы нашли тело?

— Я сразу подумал: грабитель.

— Из полицейских протоколов известно, что в доме не обнаружили ни следов взлома, ни чужих отпечатков.

Он помолчал.

— Я не знаю, что произошло в тот вечер, — сказал наконец. — С тех пор ломаю голову каждый день, но так и не нашёл правдоподобного объяснения.

— Зачем вы пытались бежать, когда полиция вошла?

Он поднял взгляд. Глаза покраснели.

— Я не пытался бежать.

— Полиция задержала вас в ванной, у открытого окна.

Он покачал головой, словно хотел отогнать те воспоминания.

— Я… в тот вечер забыл телефон в музее. Нашёл Нинин, схватил его и побежал в ванную — вызвать полицию и скорую.

— В ванную? — переспросила она.

— У открытого окна был лучший приём.

— Серьёзно?

— Дом старой постройки, толстые стены. Пятнадцать лет назад с мобильной связью там были проблемы.

В его голосе проступило раздражение: он чувствовал, что она ему не верит.

— Хорошо, спасибо, — попыталась она его успокоить. — У меня последний вопрос.

Вот оно. Финальный удар.

— Вам когда-нибудь удалось выяснить, чем Нину изуродовали вагинально?

— Прокуратура говорила об остром предмете.

— Но вы так и не узнали, что именно?

Он нахмурился.

— Нет. А что? Это важно?

— Это был ваш кухонный нож.

— Господи!

Он судорожно втянул воздух. На лице застыла неприкрытая мука.

— Кто способен на такое?

Они замолчали. Елена вынуждена была признать: его реакция выглядела очень убедительно.

Наконец он поднялся.

— Мы закончили? Не думал, что это так меня выбьет из колеи.

— Простите.

— Ничего. Вы ни при чём. Хотите — оставайтесь, делайте записи.

Он кивнул в сторону стола.