Геринк вошёл в гостиную. Катина была на взводе. Кот нервно тёрся о неё, и она заговорила с ним по-гречески. Потом опустила его на пол и встала.

— Мне надо покормить Ирвинга. Сейчас вернусь.

Она ушла в сторону кормы и открыла шкафчик.

— Нашёл что-нибудь? — шепнул Скатоцца по-немецки.

Геринк сел.

— Ничего интересного.

— У неё идеальное алиби на ночь вечеринки.

— Слышал…

Геринк смотрел, как Катина открывает банку и выкладывает содержимое в миску.

— Почти слишком идеальное.

— Вот и я о том же. Будто заранее знала, что ей понадобится алиби.

Скатоцца ещё понизил голос.

— Помнишь, как она считала объём воды?

Геринк сразу понял, к чему тот клонит.

— Помню. И ты прав. Откуда Катина знает…

— …глубину бассейна? — закончил Скатоцца. — Мы ей этого не говорили.

Они переглянулись. Это наводило на мысль, что Катина причастна. Но каким образом?

Катина вернулась.

— Ну что, ещё вопросы?

Геринк и Скатоцца поднялись.

— Нет, мы…

Геринк осёкся. Ирвинг вдруг отскочил от миски и забился между деревянными ножками комода, испуганно выглядывая оттуда.

Геринк нахмурился.

— Что с ним?

В следующую секунду он заметил и сам: в иллюминаторы ударили синие сполохи. Выглянул в окно. По песку, шурша шинами, подъехали два белых автомобиля с синими полосами — греческая полиция. Следом остановился красныйFord Fiesta .

Чёрт!

Деревянный настил заскрипел. Несколько человек быстрым шагом прошли мимо иллюминаторов и один за другим поднялись по трапу. В дверь постучали.

—Polizei, dein Freund und Helfer(«Полиция — твой друг и помощник») , — сухо заметил Скатоцца.

Геринк бросил взгляд на берег. Там ждала группа полицейских. А среди них — женщина, которая смотрела на их «Вольво» и говорила по телефону.

Следователь Николаидис.

ГЛАВА 33

Елена достала телефон и положила его на стол рядом со стаканом воды с лимоном. Лёд давно растаял.

— Прежде всего мне интересно, какие у вас были отношения с Ниной, — сказала она, наблюдая за реакцией Данненберга.

Но тот лишь смотрел на неё, не шевельнувшись. Похоже, он, как и она, пытался понять, что известно собеседнику и чего тот добивается.

— Что вы почувствовали, когда нашли тело Нины у себя дома? — продолжила она. — Что это с вами сделало? Как складывались ваши отношения с Бальтазаром Грабовски? И кто, по-вашему, убил Нину?

Она сделала паузу, заметив, что он отвёл взгляд. Вопросы, казалось, бередили глубокие раны.

— Впрочем, можете рассказать только то, что сами захотите.

Он кивнул, плотно сжав губы.

— Я смогу прослушать ваш подкаст до выхода в эфир?

— Разумеется. Я всегда так делаю. — Она указала на телефон. — Можно записать наш разговор?

— Конечно…

Он поднялся, пересел в тень дерева на край бассейна и опустил ноги в воду. Посмотрел поверх обрыва на открытое море, где послеполуденное солнце рассыпало по волнам золотые блики.

— Это всё было так давно… Словно в другой жизни.

— Не торопитесь.

Елена нажала кнопку записи и продиктовала дату, место и имя собеседника.

— Впервые я встретил Нину в музее Лихтенберга. Ей было шестнадцать. Будний день, для неё — обычный школьный. Она пришла на специальную выставку немецкого романтизма в большом зале и всё утро просидела на скамье перед картиной Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Смотрела и смотрела, а потом рисовала карандашом собственные версии на альбомном листе. И они были действительно хороши.

— Вы с ней заговорили?

— В первый день — нет. На следующий — да.

Его взгляд по-прежнему был устремлён в море.

— Я сказал, что у неё талант, а она ответила, что хотела бы оказаться там, где стоит человек на картине… далеко от любой цивилизации, одна на скале, перед морем, полным тумана.

— Что вас в ней привлекло?

— Поначалу — ничего. Просто удивился: почему она не в школе, а в музее? Захотел понять, что творится в голове у этой девочки. Так завязался разговор. Когда я объяснил, что работаю здесь куратором и организую выставки, ей стало очень интересно.

— Когда между вами проскочила искра?

— При третьей встрече. Она спросила, не доводилось ли мне лично познакомиться с художником Каспаром Давидом Фридрихом. Я, должно быть, так опешил, что Нина расхохоталась. И этот смех… такой освобождающий, такой чудесный. Она прекрасно знала, что Фридрих умер в тысяча восемьсот сороковом, и просто хотела меня подловить. Потом мы долго шутили и смеялись. Пока она вдруг не посерьёзнела…

— Когда рассказала, почему приходит в музей?

— Именно. Излила мне душу. Рассказала про деда: какой он тиран, какой чёрствый человек и собственник.

— Она выросла у него, верно? — спросила Елена, притворившись несведущей.

Данненберг повернулся к ней.