— Моя идея. Не хотел навлекать лишних проблем. И вот уже тринадцать лет устраиваю для Мило вернисажи и аукционы.

— Звучите довольным.

— Так и есть. Здесь я нашёл новый дом и призвание и, как Мило, влюбился в этот клочок земли. Оглянитесь. Оливы и пинии — древние. Почти всё нетронуто.

— И всё-таки атмосфера кажется мне… мрачноватой.

Он посерьёзнел.

— Значит, чувствуете? Или кто-то рассказал?

— Вы про попытку нацистов повысить рождаемость арийских женщин?

— Не только…

Взгляд Данненберга стал жёстким. Он кивнул в сторону колокольни.

— В подвалах этой бетонной коробки якобы до сих пор хранятся документы, из которых следует, что проект зашёл куда дальше.

Несмотря на тёплый морской бриз, руки Элены покрылись мурашками.

— Дальше… в каком смысле?

— В рамках «Лебенсборна»(букв. «Источник жизни») нацисты похищали детей с оккупированных территорий для германизации. Если ребёнок соответствовал критериям так называемых арийских таблиц, его помещали в приют, давали новую личность, а затем усыновляла благонадёжная немецкая семья.

У Элены пересохло в горле.

— А те, кто не соответствовал…?

Данненберг болезненно поморщился.

— Отправлялись в лагеря смерти. В газовые камеры.

— Это ужасно.

Он кивнул.

— Союзники, прибывшие сюда в конце сорок четвёртого, обнаружили многочисленные свидетельства убийств детей из «Лебенсборна» в рамках нацистской программы детской эвтаназии.

Елена молчала. Теперь она окончательно убедилась: чутьё её не обмануло, мрачная атмосфера острова ей не привиделась.

— И несмотря на такое прошлое, Мило Бакис купил остров?

— Сначала лишь взял его в аренду, а потом выкупил. За бесценок. Греции тогда нужны были деньги. Единственным условием было то, что Бакис отремонтирует здание бывшей родильной клиники.

— Какой кошмар! И что он собирался с ним делать?

— Хотел устроить археологический музей Дракиоса, посвящённый античной истории острова, — со всеми мраморными статуями, керамикой и украшениями, найденными здесь. Собственно, и сейчас хочет.

— Чтобы стереть тёмное прошлое?

— Именно. Ради этого он всё и купил. Мать Мило попала на остров в начале сорок третьего — семнадцатилетней девушкой. Сначала работала уборщицей, потом помощницей в родильном зале, пока не забеременела и тем самым невольно сама не стала частью «Лебенсборна». Её ребёнок оказался последним неарийским младенцем, родившимся здесь. Маленький, слабый, увечный мальчик. Он пережил зверства последних дней, но умер вскоре после прихода союзников.

— Брат Мило… — задумчиво произнесла Елена.

— Верно.

Данненберг кивнул.

— Много лет спустя она родила ещё двоих здоровых детей.

— Но сейчас её уже нет в живых?

— Нет.

Он покачал головой.

— Вернулась сюда больше двадцати лет назад — умирать. Мило и сестра похоронили её на старом кладбище за виллой, в тени пиний.

— Печальная и вместе с тем трогательная история, — заметила Елена.

— Мило хотел вдохнуть в это место новую жизнь, дать ему другую энергию. Вилла, хозяйственные постройки, это бунгало — всё из натуральных материалов, камня и дерева. Вся бухта должна была стать мастерской его творчества.

— То есть здесь только мастерская? — уточнила Елена. — А где же он живёт?

Данненберг качнул головой.

— Этого я вам, к сожалению, сказать не могу.

— Серьёзно? Такая великая тайна? — пошутила она.

— Никто не знает, где Мило Бакис находится, когда не работает.

Данненберг улыбнулся.

— Понимаете… Мило — гений, почти на грани безумия. Не только скульптор — ещё поэт, историк и философ. К тому же учился на врача, но бросил, когда оставался один выпускной экзамен, — однако и медицина его не привлекла. Вместо этого он жил здесь затворником и много лет ваял. Своими замыслами опережал время уже тогда. А тринадцать лет назад, когда сюда переехала сестра, возродил себя заново. С тех пор создаёт трёхмерную голографическую графику на компьютере.

Елена вспомнила закладки, которые видела в лавке.

— Не похоже, чтобы здесь работал человек, создающий современные компьютерные голограммы.

— Его мастерская вон там.

Данненберг указал в сторону виллы.

— Низкое здание рядом.

— Такое большое?

Он снова улыбнулся.

— Вы, возможно, знаете только мотивы с закладок и открыток, но работы выставляются и в подсвеченных витринах двухметровой высоты. Поэтому Мило называет мастерскую инсталляционным арт-пространством.

— Ясно…

Елена прикинула.

— И с этим он по-настоящему преуспел — с вами в качестве агента?

— Да, это была многолетняя каторжная работа, — вздохнул Данненберг. — Для меня это направление тоже поначалу было целиной. Впрочем, за пределами Греции Мило со своим творчеством почти неизвестен.

— Почему?

— Я не раз это с ним обсуждал. Для международного успеха он слишком нелюдим. Практически никогда не появляется на публике.