Злость на лице парализованного сменяется растерянностью. Он водит глазами, стараясь рассмотреть как можно больше холодной камеры из своего положения.

— Дать вам что? — спрашивает Дуранд.

Растерянность тонет в недоумении.

— Я… как… где?

Сделав шаг к каталке, Дуранд говорит:

— Дать вам что? Скажите мне. Скажите, чего вы хотите.

Люминесцентный свет — отбеливающее сияние. Уважаемый гость белее белого, как была бела простыня, когда Дуранд вошёл, — и простыня белеет с каждой минутой. Стены алебастровые, словно эта ледяная камера сложена из снега, как у инуитов. Пол не мог бы быть белее, даже если бы его вымостили костью. Остатки страха у Дуранда испаряются, как щепка сухого льда, и его наполняет уверенность: есть действие, которое он может совершить — и тогда станет тем самым «супер», о котором мечтает. Он должен сделать это прежде, чем белизна заполнит камеру настолько, что ослепит, как кромешная чернота. Голубые глаза — маяки в мертвенно-страшном лице, единственный цвет в бесшовной скорлупе цвета яичной скорлупы, которая, кажется, смыкается вокруг Дуранда; этот голубой тянет его к каталке — к ноше на ней.

— Дать вам что? — спрашивает он снова, а потом повторяет более требовательно: — Дать вам что, старик?

— Помоги, — говорит старик. — Помоги мне. Я не могу пошевелиться. Мне страшно.

И всё же, как бы жалко он ни звучал, в нём есть что-то обманчивое. Он выглядит хитрым — словно это уже не тот старик, каким он был, а лишь тело, в которое облачилось нечто демоническое.

Дуранда подхватывает дикая уверенность, злая отвага, вера в то, что здесь он может сделать всё, что захочет, — и за это его наградят. У каталки есть гидравлика, и сейчас она опущена не до конца. Он опускает её на шесть-восемь дюймов, пока ниже она уже не идёт.

— Помоги мне, — повторяет старик. Голубизна, только что свирепая, становится слабой, яично-голубой, вызывающей презрение. — Помоги мне.

Смотря сверху на старика и чувствуя себя выше и сильнее, чем минуту назад, Дуранд говорит:

— Помочь тебе чем? Чего ты хочешь? Ты что, настолько тупой, что не знаешь, чего хочешь?

Ему нравится, как он звучит, когда говорит это таким тоном, каким часто хотел бы говорить с родителями, но не смеет.

— Тупой старикашка даже сказать не может, чего ему надо.

— Позвони, — говорит старый пердун. — Позвони.

— Позвонить кому? Пиццу заказать хочешь?

Развеселённый собственной шуткой, Дуранд смеётся, но старикашка даже не улыбается. Он говорит:

— Не надо.

Это испытание, вызов, и если Дуранд его пройдёт, он станет кем-то «супер» — не сразу, потом, кем-то потрясающим. Он обходит каталку к изголовью.

Старый пердун мотает головой из стороны в сторону, пытается закинуть её назад, чтобы увидеть, что происходит, — но не может.

— Нет.

Дуранд говорит:

— О да. Я знаю, кто ты на самом деле, — потому что теперь он видит, что именно должен сделать, чтобы доказать, что он особенный, чтобы показать: ничто его не пугает. Он должен доказать себя тайным властителям вселенной, которые действуют загадочными путями.

Потолочные люминесцентные панели отбеливают старика ещё сильнее, и Дуранд подставляет правую ладонь под щетинистый подбородок уважаемого гостя, заставляя рот закрыться. Сил сопротивляться у того нет. Левой рукой Дуранд зажимает ноздри. Парализованный не может двигать ничем, кроме головы; он мотает ею из стороны в сторону и какое-то время отчаянно защищает свою жизнь, но вырваться из хватки не способен. Правильность замысла подтверждается для мальчика в тот миг, когда свет усиливается, комната расплывается в гладкую сферу белизны, а его пижама будто насыщается жёлтым: от шафрана — к лимону; и руки, ставшие орудием удушения, наливаются цветом жизни, который гонит по телу грохочущее сердце. Сопротивление слабеет. Пижама мальчика теперь — жёлтая, как желток; кожа темнеет бронзой скоротечной жизни; сосуды на руках вздуваются, под стать его возбуждению; ногти розовеют, словно их накрасили. Когда старый пердун умирает окончательно, голубизна его глаз становится тусклым морозом — а Дуранд делается ярче и цветнее, чем когда-либо был даже в самых горячечных ночных мечтах о суперсилах и жестоких приключениях. Сжимающая ладонь расслабляется, пальцы, зажимавшие нос, размыкаются. Ослепительная белизна отступает. В холодной камере снова проступают детали.

Он прошёл испытание. Вызов принят. Он ничего не боится. Ничего. Даже человека, вернувшегося из мёртвых, — или демона, вселившегося в труп.

Доказав, что он особенный, он со временем получит то супер-будущее, о котором мечтает. Ему нужно лишь терпение — вырасти в своё величие. Терпение — ещё одно испытание, которое он должен пройти.

Он укладывает простыню так, как она лежала, когда он пришёл.

Выключив свет, выйдя в коридор и закрыв дверь, он снова включает карманный фонарик. Возвращается в свою комнату.