В постели, в послепраздничной хеллоуинской темноте, он заигрывает со сном, но не сдаётся ему, и события в подвале снова и снова прокручиваются в его голове, пока он не начинает дрожать от экстаза воспоминания. Со временем он уже не сомневается: старика не объявили мёртвым по ошибке и не отправили сюда из-за некомпетентного врача. Мертвец вернулся к жизни; властители вселенной вернули его в мир живых, потому что ищут тех, кто способен победить страх и достоин получить суперсилы. Из комиксов, которые он читает, и более крутых графических романов, которые собирает Гиффорд, Дуранд знает: властители вселенной существуют; в разных сериях их называют по-разному, и действуют они загадочными путями. Они знают о нём, они выбрали его. Мысль о том, что он всё это придумал, приходит ему в голову — но он отбрасывает её, не позволяя себе сомнений. А потом засыпает.

Так началась игра.

Спустя все эти годы она стремительно катится к концу. Как и в начале, всесильные властители вселенной требуют от него убить мертвеца, который вернулся к жизни. После этого Дуранд Калафас вырвется из игры и перейдёт на следующий уровень, который, как уверяет его непоколебимая вера, и есть высшая и истинная реальность, — там он станет одним из властителей. Он не сомневается. Сомнения — для лузеров.

Его добыча движется к побережью.

И вот он мчится на юг, преследуя мигающий маркер — Майкла Мейса. Он живёт, чтобы убивать, и убивает, чтобы жить снова, — продукт Новой Истины, в которую он верит не больше, чем в старую истину.

Миг на земле

Пока полночь стремительно приближается, по небу на север скользят мантии облаков, и в чистой, высокой темноте звёзды чертят карту вселенной за серебряной луной.

Пока основательный и тихий Bentley плывёт сквозь капающую ночь, Джон спит на заднем сиденье — на многомиллионной постели. За этот суматошный день в нём накопилось столько впечатлений, что их хватило бы на самые яркие кошмары, но, если сны и нападают на него, он держит это при себе. Он лежит молча, свернувшись калачиком. Возможно, мурлыканье седана и шелест шин по шоссе похожи на звуки жизни в утробе — на поддерживающий шум пуповинной крови — и приносят ему покой.

— Он такой маленький, — говорит Нина. — Как ему со всем этим справиться? Что это с ним сделает?

— Сделает его сильнее, — говорит Майкл.

— Надеюсь, это правда.

— Он такой и есть. Большинство детей умеют приспосабливаться, умеют выживать — если им это позволяют, если взрослые не навешивают на них свои неврозы. Джону никогда не понадобятся безопасные пространства, как тем младенцам в университетах, которым они теперь необходимы. Он не потратит жизнь на то, чтобы обижаться на «микроагрессии». Он знает: мир — место тяжёлое для всех; что искать утешение — или добродетель — в роли жертвы означает выбрать верную дорогу к пожизненному несчастью. Он подстроится под всё, что жизнь в него швырнёт, и всегда найдёт способ быть счастливым.

— Хотела бы я быть в этом уверена, — говорит она. — А как ты можешь?

— Он такой благодаря тебе.

Она выпрямляется — не от гордости, а как будто в смиренном сопротивлении тому, что он сказал.

— Не пудри мне мозги. Я дала ему так мало.

Майкл почти улыбается, но не хочет, чтобы улыбка прозвучала покровительственно.

— Ты дала ему любовь, стабильность, правильное руководство и уверенность. Это всё, что нужно любому ребёнку, и что получают слишком немногие.

— Из-за меня, — говорит Нина, — у Джона отцом был убийца — чудовище.

— Ты взяла на себя полную ответственность за то, что сделала. Благодаря тебе Джон жив, и миру лучше от того, что он в нём есть.

— Ты слишком легко меня оправдываешь.

— Тебе так кажется только потому, что ты сама ни в какой мере не оправдываешь себя — вообще ни на сколько.

Она закрывает глаза и какое-то время едет молча. Когда Майкл украдкой смотрит на неё, он видит: она прикусывает нижнюю губу. Щёки у неё сухие, но ресницы усыпаны драгоценными каплями.

Наконец она открывает глаза и говорит:

— Так странно.

— Что именно?

— Не держать всё под контролем. Не знать, что дальше и куда.

— Я всего лишь мост, помнишь?

— Над бурными водами. Но ты… больше, чем мост.

— Когда мы перейдём этот разлив, ты скоро снова будешь управлять своей жизнью — не хуже, чем всегда.

— Такие, как они, — говорит она, — ненавидят женщин. Подумают, что какая-то их унизила, — и никогда не отпустят. Однажды выйду к улице проверить почтовый ящик — они проедут мимо и будут стрелять.

— Не будут — если не смогут тебя найти. Если ты станешь кем-то другим, не Ниной Дозьер, с другим прошлым, которое публичные записи подтвердят при проверке любой глубины.

Наступает другое молчание, и её надежда почти ощутима. Вспомнив о его силе, она говорит:

— Ты мог бы это сделать.