Три раза Дуранд зажимает простыню между большим и указательным пальцами, намереваясь откинуть её и увидеть лицо. Снова и снова, и снова он отпускает покрывало, так и не доведя замысел до конца. Он берётся за ручку одного из морговых ящиков. Но двух умерших, поступивших поздно днём, он уже видел. Описать их Гиффорду — значит лишь признаться, что, дойдя сюда с Hershey’s Kiss, он не решился встретиться один на один с мертвецом, для которого не нашлось ящика.

Ему стыдно за свой страх. Он никогда раньше не оставался здесь, в подвале, один с мёртвыми в такой поздний час — только в залах прощания на основном этаже. Тут почему-то иначе. Может, потому что здесь они под землёй. Туда уходят мёртвые, когда заканчивают жизнь. Под землю. Это их территория. Особенно с полуночи до рассвета. Дуранд дрожит. Его ужас злится на него самого. Другие дети его возраста — даже старшие — относятся к нему с уважением, почти с благоговением, только потому, что он живёт среди мёртвых, спит наверху без тревоги, пока в подвале мёртвые делают бог знает что. Некоторые даже немного его боятся. Им не терпится услышать его новые истории о жизни рядом с трупами, хотя после особенно странного или жуткого случая он видит: они смотрят на него с опаской. Ему нравится, когда его уважают, а когда его боятся — ещё лучше. В свои семь он уже понимает: страх, который внушаешь, — источник силы, и людей, которые боятся, чаще можно заставить делать то, что хочешь ты, а не то, что хотят они. Страх — для слабых. Его собственный страх бесит его, и ему стыдно за частые морозные выдохи, клубящиеся облачками. Наконец он откидывает простыню — и видит мертвяка, который сперва не страшнее любого другого.

Голову венчает редкая спутанная белая шевелюра, лоб почти гладкий, если не считать лилового пореза над левым глазом — возможно, он ударился обо что-то, когда инсульт его свалил. Рана есть, разрыв кожи, но крови нет: может быть, её смыли уже после смерти, готовя старика к отправке в похоронный дом. Он лежит на спине, лицом к потолку, глаза закрыты. Дуранду больше нравится, когда глаза открыты: он любит в них смотреть; он ни разу не проиграл в гляделки трупу — каким бы большим и свирепым тот ни выглядел. Лицо бледное, как мел, морщинистое, щетина торчит. Рот приоткрыт — не широко, меньше чем на дюйм, — словно он собирался выдать какой-то секрет, да забыл, что хотел сказать. Дуранд как раз достаточно высок, чтобы смотреть сверху на каталку и видеть всё лицо очередного тихого и уважаемого гостя. Уверенный, что сможет описать его Гиффорду как следует, он берётся за простыню, чтобы вернуть её на место, — и в этот миг голова поворачивается к нему, глаза распахиваются, а труп издаёт хриплый звук, будто в горле у него поселилась лягушка.

Дуранд роняет простыню и шарахается назад. Глаза мертвяка не пустые, как столько тех глаз, в которые Дуранд смотрел прежде, — и они впиваются в него. Изо рта тянется перламутровый пар, куда слабее, чем густое дыхание Дуранда.

— Ты.

Хоть его и тянет бежать, Дуранд не в силах шевельнуться. Ненавистный страх вернулся — вместе со стыдом, который жжёт щёки, несмотря на ледяной холод камеры; стыдом за испуг, что обвивает кости, стягивает суставы и обездвиживает его; стыдом за слабость, которую этот испуг означает.

Голубые глаза уважаемого, но уже не тихого гостя так ярки и так горячо наполнены намерением, что кажется, они должны прожечь в Дуранде две дырки. Человек говорит:

— Дай мне.

Отец рассказывал истории о похоронном ремесле из давних времён, ещё до его собственной практики тайного искусства: бывало, человек, которого сочли умершим и привезли на бальзамирование, внезапно приходил в сознание, садился и просил стопку виски или бутерброд с ростбифом, спрашивал, где жена, или где ближайший туалет. По мере развития медицины, когда уход пациента можно было подтвердить сердечными мониторами и электроэнцефалограммами, такие редкие случаи становились ещё реже и в конце концов исчезли в развитом мире.

То, что лежит сейчас перед Дурандом, повернув к нему обветренное лицо, настолько невероятно, что либо это одна из самых грубых врачебных ошибок десятилетия, либо — пока полночь всё ближе — злая энергия Хэллоуина вернула мертвеца к жизни с тёмной целью.

Не поднимаясь с каталки и не двигаясь ничем, кроме головы, явление перекашивает лицо: от умоляющего выражения — к чему-то куда менее безобидному. Глаза щурятся, рот кривится в жестокий оскал.

— Ты, ты, ты, ДАЙ МНЕ!

Несколько месяцев назад двоюродная тётка Дуранда, Пелагия, перенесла обширный инсульт, после которого была парализована до самой смерти через несколько дней. Если состояние человека на каталке такое же, угрозы он не представляет.

Когда страх Дуранда чуть отступает, его накрывает ощущение: это странное событие — не про старика и не про какого-то врача, который мог облажаться; это про Дуранда и только про Дуранда, потому что он особенный. Не просто особенный — уникальный. Он слышал слово предназначение; со своим IQ 178 он понимает его куда лучше, чем понял бы семилетний ребёнок с менее выдающимся умом. Эта встреча — вызов, испытание. Есть нечто, что он должен сделать, — нечто, что определит, станет ли он супергероем или суперзлодеем. Он уже какое-то время знает: он станет каким-то «супер». Ему всё равно, кем именно — лишь бы это было куда увлекательнее, чем вырасти в похоронном доме.