— Просто подумай, какое имя тебе хотелось бы носить. И какое — Джону. Через неделю, ну или меньше, у тебя будут свидетельства о рождении, действительные карточки социального страхования, водительские права на новое имя и запись в Департаменте автотранспорта.

— Я так многим тебе обязана.

— Ты мне ничем не обязана. У меня был большой долг перед Шелби Шрусберри, и то, что я сделал, — это вернул ему этот долг через тебя.

Примерно в двадцати милях к северу от Сан-Диего они сворачивают от океана вглубь материка, к Ранчо-Санта-Фе — жилому сообществу, где почти все дома большие, а за воротами поместий прячутся участки в добрые акры.

Луна — тёмная в своей середине — высоко перед ними; отражённым светом она ложится на волнистые холмы, которые с каждой милей становятся всё менее населёнными, серебрит дикую траву, днём золотую. За пределами фар деревья вырастают смутными силуэтами: каменные сосны стоят неподвижно, пальмы покачиваются с тем сонным течением, какое бывает у растений, растущих на груди моря. Но больше всего — и числом, и ростом — эвкалиптов: они стоят цепью часовых на склонах и в долинах.

Нина нарушает их общее молчание.

— Что ты будешь делать?

— У меня уже три личности в системе закреплены.

— Я не о том, кем ты будешь. Что ты будешь делать? То, что ты сделал для нас от имени Шелби, — не всё, на что ты способен. Есть ещё то, что ты хочешь сделать, я думаю. Гораздо больше. Что бы это ни было, я даже представить не могу… какое будет влияние.

Их разговор подвёл их ближе к личному вопросу, который для Майкла важнее всего. Сейчас он не станет давить. Пока Агентство внутренней безопасности и бандиты наверняка не останутся позади навсегда, будущее слишком текуче, чтобы строить планы.

Он говорит:

— Я много об этом думал — о влиянии. Как добиться крупных перемен, не вызвав крупных разрушений. Большинство тех, кто хочет изменить мир, сперва намерены разрушить его таким, каков он есть, а потом строить заново на руинах. Они — нарциссы и психи. Я люблю думать, что я не такой.

С пауками я подружился

К тому времени, когда Майклу исполнилось девять, мать редко выходила из дома, а если выходила, то всякий раз лишь затем, чтобы устроить сцену. В бакалейной лавке она срывалась на беззащитную продавщицу из-за цены на помидоры, доводя возмущение до такого накала, что швыряла плоды на пол и давила их каблуком. На заседании городского совета она вставала и жаловалась на повышение платы в парковочных счётчиках — и это приводило её в бешенство, хотя к тому времени у неё развился страх вождения и она продала машину; отказавшись укладываться в отведённый лимит выступления, она орала на членов совета, не гнушаясь самыми грубыми выражениями, пока сержанту при распорядителе не пришлось силой вывести её из зала. Соседям периодически доставались словесные порки — а ещё им приходилось отвечать на обращения в службу контроля животных — по поводу питбуля, которого не существовало.

Летом, перед тем как Майкл пошёл в четвёртый класс, у матери появился ужас перед пауками. Раньше она их не боялась. Безо всякой видимой причины она уверяла, что стала настолько аллергична к укусам паукообразных, что, если её хоть раз цапнут, она тут же впадёт в анафилактический шок, не сможет дышать и умрёт. Не имело значения, ядовит вид или нет. Годами раньше, когда Бет запечатала их дом от ожившего трупа Лайонела, который, по её словам, хотел по ночам проникнуть внутрь, доверчивость крайней юности делала Майкла уязвимым перед её мрачными фантазиями, и он поддался тому иррациональному страху. В девять он лучше понимал мать, но сначала не мог понять: её ужас перед пауками — настоящий или притворный. Если притворный, то, может быть, ей хотелось добавить драматизма в свою жизнь — ведь драму она любила, — а может, её психика была искривлена до такой степени, что ей доставляло удовольствие мучить ребёнка. Со временем он стал верить: верно и то и другое.