В миг внезапного озарения Орландо делает вывод: ни один человек в одиночку не пойдёт против восьми вооружённых гангстеров ради денег, или мести, или развлечения, и уж точно не из принципа, — только ради одного: любви. До Аланы он бы до такого прозрения не дошёл. У Нины есть парень, о котором Алим и не знал, парень, который ради неё сделает что угодно — даже высунется под пули, лишь бы свалить главаря банды и его главных людей. Это снова «Ромео и Джульетта», «Когда Гарри встретил Салли», «Бонни и Клайд»; это то, от чего вращается мир, даже если некоторым парням, вроде Орландо, нужно прожить полжизни, чтобы понять, что именно. Масуд и Спидо наверняка мертвы — так и должно быть, когда у Ромео в руках AR-15, а в сердце горит любовь. Семеро погибли, пытаясь помешать любви мужчины к женщине. Это эпос — на уровне лучших романов, где есть романтика, — и он уже не может дождаться, когда слепит из этого историю, от которой у Аланы распахнутся глаза.

Эта ночь — ночь серийных озарений, потому что теперь он понимает: если он расстреляет этих троих в спину, а потом каждому сделает контрольный выстрел — вторую пулю в голову, — он не сможет рассказать Алане о любви стрелка к Нине, вообще ничего. Байки, которыми он её очаровывает, — о странных и порой забавных поворотах его ежедневной работы по взысканию. Иногда там бывает убийство, но он никогда не сносил того, кто был бы великой романтической фигурой. Учитывая хамство и проблемы, которые некоторые девятиклассники доставляли Алане, она, возможно, даже потеплеет к рассказу о том, как он убил Джона, — но окаменеет, осознав, что он пристрелил и преданного, любящего стрелка, и его настоящую любовь, Нину. Если Орландо хочет отомстить за корешей и при этом разделить жизнь Аланы, пока она поднимается по лестнице образовательного истеблишмента к должностям, где будет распоряжаться многими миллионами долларов, он не смеет рассказывать ей о событиях этой ночи. Она неизбежно задумается, верит ли он по-настоящему в её любовь к нему и в свою любовь к ней; не настанет ли когда-нибудь — при каких-то ныне немыслимых обстоятельствах — момент, когда чувство долга перед корешами потребует от него убить собственную настоящую любовь. Такой трагедии никогда не случится. Орландо теперь — и навсегда — не способен на такую мерзость: она изменила его. Но ей не удастся вытеснить из памяти Орландо прежнего, того, каким он был до знакомства с ней. Подозрение. Подозрение отравляет отношения.

Но беда в том, что он не выносит мысли не поделиться с Аланой волнующей историей о романтическом стрелке, который в порыве страсти убил стольких, чтобы его настоящая любовь могла жить. Это будет лучшая история из тех, что он когда-либо рассказывал ей, — а она любит истории, всё-таки учитель английского. И вдруг ещё одно прозрение пронзает его восторгом: если он не убьёт этих троих, ради которых сейчас лежит в засаде, история, которую он потом расскажет Алане, будет ещё лучше, ещё более волнующей, — и она увидит, что Орландо и стрелок одного поля ягоды: два сияющих рыцаря, для которых любовь к женщине важнее всего остального, даже долга перед корешами.

Ох, но до чего же это противоречит кодексу — утилитарной этике, которая сформировала его жизнь в банде. Он может продолжать быть вышибалой и, без сомнения, по-прежнему будет наслаждаться работой, но если он не убьёт этих троих, он будет знать: он не всегда был верен гангстерскому символу веры. Пока он ждёт, пока слышит, как они приближаются, он лежит в мучении противоречивых эмоций, в терзании совести — и, не в последнюю очередь, в страхе: он не сможет объяснить новым хозяевам банды, почему один-единственный он выжил в яблоневом саду. Он прижимает пистолет плоско к сердцу. Рука стискивает оружие. Палец скользит с предохранительной скобы на спуск. Он выводит пистолет из-под дождевика. Убить или не убить. Мужчина, мальчик, женщина — проходят мимо, ничего не подозревая, подставляя спины под лёгкие мишени этому пятому среди четырёх трупов. И тут ему приходит в голову выход — ещё одно откровение, — и он смотрит, как они идут к «Сидру и соку», как проходят дальше, к ближайшему ряду мёртвых яблонь, как исчезают в ночи и дожде.

Он не был верен гангстерскому символу веры. Он оставил корешей неотомщёнными. Он может с этим жить.

Наступает миг, когда всё замирает и созревает

Пробираясь через сад и не рискуя включать фонарик, они замечают: дождь прекращается, но ветер ещё какое-то время вздыхает. Деревья гремят голыми ветвями, как сухие кости, будто ливень их и не мочил.

Майкл ведёт Джона и Нину, которая всё ещё чуть прихрамывает, через бурлящие потоки в водоотводной канаве, где вода уходит в водопропускную трубу. Дорога темна и пуста, и кажется, будто они — единственные люди на свете.

Единственный оставшийся бандит так и не набрасывается на них. Может быть, его отправили в город звать подмогу ещё до того, как началась стрельба.

Там, где тело Масуда ещё недавно отмечала часть его дождевика, набитая воздухом и вздутая над несущейся водой, теперь нет никаких следов. Возможно, дождевик сдулся, и он лежит там, ожидая, когда спадёт разлив и его откроет, — а может, его унесло дальше на юг.

Bentley стоит у шоссе там, где Майкл его оставил, — такой ладный и такой невероятный здесь, что его можно принять за мираж. Они мокрые и в грязи, но не важно, что они извозят салон: даже Bentley — всего лишь автомобиль.