Щедро профинансируйте сотню психологов, чтобы они изучили агента Дуранда Калафаса, — и они выдадут сотню погонных футов отчётов, где объяснят его как продукт недостатков и пороков его родителей, или как невинную душу, которую толкнули к преступлению и насилию несправедливостями порочного общества, или как порождение исторических сил — столь же расплывчато определяемых, сколь и невозможных для исправления задним числом. Агентство внутренней безопасности, архивы которого я изучил, отвергло бы все эти сотни отчётов как вздор и отправило бы в шредер. Они определили его как «управляемого социопата», что считают даром Природы. Лучшая наука, какая у нас есть, говорит, что социопаты распределены примерно поровну среди всех рас, всех этнических групп и всех экономических классов и, возможно, составляют до 10 процентов населения. Поскольку они умеют сходить за нормальных, агентство считает их бесценным ресурсом и довольно тем, что у них есть Калафас: его «полное отсутствие совести и удовольствие от применения крайнего насилия» делают его ценным активом. Те, кто руководит АВБ, — жёсткие мужчины и жёсткие женщины. Честолюбивые и преданные своей идеологии, они верят, что цель оправдывает средства, что злые поступки, санкционированные ради их повестки, не просто допустимы, но и мужественны. Их совершенно секретные дела рисуют мир как тёмную страну чудес — мир самодовольного обмана, жестокости, насилия и зверств, совершаемых так же буднично, как Онан сеял семя на землю Иудеи.

Доктор Гиффорд Калафас, старший брат Дуранда, был выдающимся и весьма уважаемым вирусологом, чьи исследования частично финансировались Национальными институтами здравоохранения, NIH. Судя по всем данным, я считаю, что он был хорошим и честным человеком. Он получил доказательства того, что один высокопоставленный чиновник NIH на протяжении многих лет брал десятки миллионов откатов с многочисленных учёных, получавших гранты этого института. Он передал эту информацию в ФБР, откуда она утекла к сенатору — шурину того чиновника NIH, который делил с ним откаты. Сенатор был ярым покровителем Агентства внутренней безопасности и обеспечивал ему всё более щедрое финансирование. Когда Дуранду Калафасу сообщили, что Гиффорд — предатель и угроза национальной безопасности, ему предъявили лишь самые поверхностные — да ещё и сфабрикованные — доказательства, но убийце большего и не требовалось.

Если я снова окажусь мёртв — и на этот раз окончательно, — и если к тому моменту каким-то образом появится другой, подобный мне, чтобы пойти по моим следам, то этим другим окажешься ты, читающий эти строки. Возможно, ты, как и я, уже понимаешь, что зло реально и что жестокости твоего врага нет предела; но если у тебя ещё есть сомнения, поразмысли немного о Дуранде Калафасе и о тех, кто послал его за Гиффордом, а затем изучи и их другие дела. Ты никогда не должен становиться таким, как они, но всегда должен стараться мыслить, как они, чтобы не недооценить глубину зла, до которой они способны опуститься.

Голоса, бессмысленные, как ветер в сухой траве

Над бурей солнце уже уходит с этой половины планеты. Здесь, в непогоде, все эти зарплатные ссыкуны едут на свой счастливый час — пропустить пару бокалов чего-нибудь такого, что разгладит складки у них в мозгах. Паломники автострад, которым несколько коктейлей не по карману, ползут домой, в свои никчёмные домишки, чтобы перед ужином прочитать молитву за фасоль с рисом, которые им послал их бог. Рабочий день отмучили — и теперь им только смотреть кино по стримингу да готовиться завтра снова лизать начальству задницу.

Для Алима Саттера обычный рабочий день — часа три, максимум четыре: полчаса тут, пятнадцать минут там. Подрючит связных, чтобы не забывали свои обещания по поставкам товара, проследит, чтобы мулы помнили, как жёстко их разнесут, если груз по дороге похудеет хоть на унцию, прижмёт дилеров, чтобы выполняли план, подбодрит своих работяг щелчком пальцев и пачками соток. Алим не обязан пахать все сорок часов в неделю — на него и так трудится целый улей. Прямо сейчас, в двух кварталах отсюда, четыре когда-то горячие тёлки, а теперь слишком старые и уторчанные, чтобы продать задницу даже любителям взрослых дамочек, сидят по восемь часов, набивают капсулы барбитуратами из опта и фасуют их в пакетики по пятьдесят центов — неучтённая наличка в довесок к пособиям, которые они незаконно получают с тех пор, как им стукнуло пятьдесят.

Когда он не работает, как сейчас, Алим обычно зависает с корешами, или крутит хвост, или, как он это называет, «ходит за приключениями» — то есть ищет какую-нибудь неприятность просто ради того, чтобы проверить, не растерял ли ещё мозги и яйца выбраться из неё. Сейчас он сидит рядом с водителем во внедорожнике Lexus у Кубы, занимается семейным делом: следит, чтобы его права как отца уважали, висит на хвосте у Нины в её Explorer и пытается понять — эта коварная сука просто за молоком поехала или реально рвёт когти.

— Ненавижу эту хрень, — говорит Куба.

— Какую хрень?

— Эту погоду.

— У нас засуха.

— Не сегодня ночью.

— Дождь нужен, брат.

— У нас и так океан есть.

— Океанскую воду не попьёшь.

— Это всё сёрферы в неё ссут.

— Дело в соли, — говорит Алим.

— Я соль на всё сыплю.

— Попей солёной воды — у тебя кишки раздует.

— Раздует, да?

— Раздует.

— Ты мужик, Алим.

— А то.

— Ты мужик, уважаю тебя, но всё же...

— Ну?

— Соль не взрывается.

— Съешь коробку «Мортона» — увидишь, что будет.

— Соль — это тебе не кирпич С-4.

— Ну вот и увидишь.

— Алим, откуда у тебя такие идеи?