— Да, но спринклерная система не сработала. Мы считаем, что стояк получил команду техобслуживания и слил воду из себя — и из всех меньших труб тоже.

— Незадолго до пожара?

— Доказать это в суде я не смогу.

Калафас вдруг снова слышит рёв дождя по крыше — звук, который на время совсем исчез из его сознания. Он смотрит в окно, за которым мир будто расплывается, словно можно выйти наружу — в таяние этой цивилизации, или симуляции, — в серую пустоту, где нет вещества даже для того, чтобы создать самый простой предмет. В детстве, до пятнадцати лет, с ним случались ночи, когда он не мог уснуть и его захлёстывало ощущение, что тьма за окнами — это бездна, что он — и всегда был — единственным реальным человеком в драме собственной жизни, а всё остальное было порождением его воображения, которое теперь начинает отказывать. Иногда это ощущение превращалось в убеждённость, и он лежал в парализующей панике, пока его не одолевала усталость и более глубокая тьма снаружи не затапливала тёмную спальню, не вливалась ему в глаза и не уносила спиралью в убежище слепого, беспросветного сна. Однако убеждённость в том, что ты единственный реальный человек на Земле, — это состояние, называемое солипсизмом, и теперь он понимает, что его положение не так мрачно. Его положение куда удивительнее, а его судьба — великолепна.

— С вами всё в порядке? — спрашивает Фримен.

Калафас отрывает взгляд от дождливого дня.

— Простите?

Фримен смотрит в окно, потом снова на Калафаса.

— Вы побледнели, как призрак.

Немного взяв себя в руки, Калафас говорит:

— Похоже, будто Майкл Мейс устроил высокотехнологичный дистанционный поджог собственного дома.

— Да, правда похоже. Но зачем? С его опытом в сфере безопасности он должен был понимать, что сразу окажется под подозрением. При таких обстоятельствах страховая компания, застраховавшая этот дом, предпримет крайние меры, лишь бы не платить.

— Он скрывается от закона, — говорит Калафас. — Страховку он всё равно не смог бы получить. Мейс устроил пожар, чтобы уничтожить улики.

— Если это и было его целью, — говорит Фримен, — то справился он чертовски хорошо.

 

Убираемся отсюда

С опущенными шторами, приглушённым светом ламп и грохотом дождя маленький дом кажется тесным бомбоубежищем-лабиринтом под городом, который находится под обстрелом. Нина и Джон торопливо выполняют каждый своё дело, вытянув головы вперёд и ссутулив плечи, будто боятся, что потолок вот-вот рухнет им на голову.

Нина может представить только одну причину, почему Алим не забрал мальчика с собой. Чтобы похитить ребёнка, даже собственного сына, ему нужно одобрение кого-то выше него или на его уровне в иерархии банды. Он может получить такое добро уже сегодня вечером. Но, не терпя никаких ограничений — такова уж его натура, — он может решить схватить мальчика и без разрешения.

Закон Нине не помощник. Полиция недофинансирована и деморализована. Важные фигуры в правительстве покровительствуют бандам и получают свою долю от наркоторговли.

Её пистолет когда-то принадлежал отцу. К нему шла поясная кобура. Разрешения на скрытое ношение у отца не было, но иногда он всё равно носил оружие. Поскольку преступники не уважают никакую законную власть, закон часто ограничивает только законопослушных — от них ждут, что ради общественного порядка они будут ходить беззащитными. Она надевает кобуру на ремень и вставляет в неё пистолет.

Когда чемоданы уже уложены в её видавший виды Ford Explorer, когда они с Джоном надели дождевики, она достаёт из кладовки спортивную сумку и ставит её на кухонный стол. Вынимает четыре пачки стодолларовых купюр — сорок тысяч долларов — и две из них подвигает к Джону.

— По двадцать тысяч каждому. Это наши деньги на крайний случай, если с сумкой что-то случится или её у нас отнимут.

— Сорок тысяч.

— Мой сын — математический гений.

— Это же куча денег.

— Не такая уж куча, если нам надо строить совершенно новую жизнь.

Он вытаскивает из пачки одну сотенную и разглядывает её почти с благоговением.

— Настоящая.

— Я завязала с фальшивомонетничеством.

— А сколько в сумке? — спрашивает он.

— Ещё триста шестьдесят тысяч.

— Серьёзно?

— А когда я несерьёзно?

— Где ты их взяла?

— Копила мелочь по карманам.

— По чьим именно карманам?

— Это подарок, — говорит она.

— Кто вообще дарит четыреста тысяч?

— Лучше поблагодари Бога, что кто-то подарил. У тебя в куртке карманы на молнии. Спрячь туда эти две пачки, держи их в сухости.

Он кладёт отдельную купюру в наружный карман.

— Это как счастливая монетка. Только счастливая монетка, умноженная на десять тысяч.

Он прячет пачки во внутренние карманы.

— Это тот Майкл дал.

— Ну не Алим же вдруг совесть обрёл.

— А почему этот тип даёт тебе столько?

Убирая в карманы свои две пачки, она говорит:

— Помнишь Шелби Шрусберри?