— Техноволшебники с восторгом предсказывали это лет тридцать, если не больше, — но не продумали до конца, на что это будет похоже, какая власть и какие способности с этим придут. А теперь, благодаря археям, это происходит.

Археи — микробная форма жизни, которую когда-то считали бактериями, — способны к горизонтальному переносу генов, перенося генетический материал от одной особи к другой, от одного вида к другому. В природе это случайный процесс, возможно, служащий эволюции, а возможно, и почти ни на что не влияющий. В проекте «Исследования по совершенствованию внешности» учёные проводили эксперименты, чтобы выяснить, можно ли приспособить археи для доставки сложных наномашин в человеческие клетки, в надежде объединить знания и навыки человеческого мозга с большей ёмкостью хранения данных, скоростью обработки и свободным обменом знаниями, свойственными компьютерам. Миллиардеры из технокульта считают, что это неизбежно и приведёт к появлению значительно улучшенной человеческой расы, в миллионы раз более разумной. Они называют эту революцию «Сингулярностью». У них хватает дерзости верить, что они доживут до момента, когда технологии шагнут так далеко, что позволят им превзойти биологические ограничения и стать бессмертными киборгами. А Калафасу выпало разгребать последствия за учёных, которых финансировали технокороли и правительство.

Он говорит:

— Как элитный класс, они хотят первыми получить выгоду от Сингулярности. Общество богоподобных владык.

— Это несправедливо по отношению к их мотивам, — возражает Грантворт. — Они считают себя благодетелями всего человечества.

Калафас улыбается.

— Как скромно с их стороны.

Он делает паузу, наслаждаясь вином.

— Когда произошёл преобразующий инцидент, это был несчастный случай. Пятьдесят четыре человека погибли, и только один… возвысился. Майкл Мейс и есть Сингулярность, вся целиком. Ты это понимаешь?

Грантворт выглядит глубоко неуютно.

— На этот счёт уже начались некоторые предположения.

— Вся ирония, — говорит Калафас, — в том, что мы не знаем, что делает его таким особенным. Почему он, а не остальные пятьдесят четыре? Прорыв произошёл, но мы не знаем почему — и воспроизвести его нельзя.

— Воспроизвести можно, — возражает Грантворт. — Если мы найдём Мейса и изучим его.

Калафас вдыхает букет превосходного каберне, не сводя глаз с заместителя директора поверх края бокала.

Наконец, не выдержав этого взгляда, Грантворт спрашивает:

— Что?

— Задержать этого человека — примерно так же реально, как найти и арестовать Бигфута.

— Если ты не чувствуешь, что тебе это по силам…

Калафас ставит бокал и перебивает его, коротко описывая лишь некоторые из тех невероятных способностей, которые, по его мнению, авария в лаборатории дала Майклу Мейсу.

К тому времени, как Калафас заканчивает и снова берёт бокал, Джулиан Грантворт не просто бледнеет — он становится серым.

— Ни один человек не должен обладать такой властью.

Калафас приподнимает бокал, словно для тоста.

— А, внезапное просветление. Лучше поздно, чем никогда.

Отодвигая стул, Грантворт говорит:

— Я должен немедленно посоветоваться с директором.

— Иди советуйся. Собери комитет экспертов. Пусть разработают стратегию. Это всегда так эффективно.

Грантворт ненавидит своего подчинённого почти так же сильно, как боится его. Поднимаясь, он выглядит так, будто собирает в кулак решимость отчитать Калафаса за дерзость или даже отстранить его от дела, — но не способен набраться храбрости и сделать это. Его раздувшаяся грудь опадает, хотя вздувшаяся артерия на левом виске пульсирует всё быстрее, всё заметнее. Он произносит фразу, которая на самом деле является вопросом:

— Ты остаёшься в деле.

— После ужина.

— Вудбайн и Сантана в девять.

— Ни за что не пропущу. И ещё кое-что.

— Что?

Другие столики в этой части ресторана всё ещё пусты, но Калафас понижает голос до театрального шёпота.

— Задержать Мейса почти невозможно, и найти его будет трудно. Но если я смогу его найти, я смогу его убить.

— У директора могут быть другие идеи.

— Он человек больших идей.

— Никаких исполнительных мер, пока не получишь указаний.

— «Исполнительные меры». Как же ты любишь эвфемизмы.

Грантворт прикусывает нижнюю губу, обдумывая резкий ответ, но снова не находит в себе мужества сделать то, что, как он знает, должен был бы сделать. Наверняка он думает о своей второй жене, ослепительной Жизель, чья красота вызывает зависть у других мужчин, и о первой жене, Марте, чья внешность была столь же заурядной, как и у её мужа, и которая погибла в трагическом несчастном случае, не только освободив Джулиана, но и обогатив его наследством в тридцать два миллиона долларов. И Калафас, и Грантворт знают, кому он обязан своей удачей, хотя никогда это не обсуждали; Калафас готов сказать правду о том, что случилось с Мартой, но её вдовец не смеет поднимать эту тему.