— Это что ж за алтарник такой, что родному папаше ответить вежливо не может? Ну-ка скажи мне — видел ты своё будущее?

— Нет.

— А я его вижу ясно. В школе этой в тебя льют иисусову отраву, тут, в этом говёном доме, тебя обабят, а потом всю жизнь тебя будут гнуть и ломать все, у кого яйца есть, пока тебе не станет невмоготу, пока на трубку не сядешь — может, крэк фрибейзить, а может, вляпаешься в дуло грёбаного двенадцатого калибра, картечь глотая, лишь бы свалить из своей никчёмной жизни. Слышишь меня?

— Да.

— Веришь мне?

Помедлив, Джон говорит:

— Не знаю.

— Не знаешь?

— Не знаю.

— Тебе лучше об этом подумать. Крепко подумать. За своё надо вписываться, как я за своё вписался. Я весь этот округ держу, пацан, крепко держу. У меня есть сила тихо ввести тебя в «Виг», поднять там, как надо. К твоим шестнадцати ты уже будешь жить по-крупному, бабки грести лопатой.

Джон поднимает голову и смотрит на мать. Ему стыдно — и за себя, и за неё.

— На меня смотри, пацан.

Джон смотрит на него.

— Не будь бабой. Не будь чмом. Скажи, что не будешь.

— Ладно.

— Скажи. Скажи это. Давай, пацан, хочу услышать.

— Я не буду бабой.

— Всё скажи.

— Я не буду чмом.

— А ты знаешь, что такое чмо?

— Кажется, да.

— Чмо — это фальшивка и слабак.

Джон прикусывает нижнюю губу.

— Ни один мой сын не будет ссать сидя и ни перед кем на колени не встанет.

— Хватит, — говорит Нина.

Лицо, которое Алим поворачивает к ней, — уже не его лицо, а лицо чего-то такого, что вечно лежит, свернувшись кольцом, на дне мировой ямы и ждёт своего часа, чтобы пожрать. Такой яростью, такой злобой, такой жаждой власти, таким голодом до насилия его взгляд ещё никогда не был так отточен, а черты — так отчётливы.

— Хочешь зубы сохранить — заткни свой поганый рот.

Он говорит всерьёз. Он действительно покалечит её.

Джон издаёт тонкий, чистый звук мучения. Пистолет всё ещё направлен в пол, но качается туда-сюда, как маятник в напольных часах, будто отсчитывает секунды до мгновения, которое уже никогда нельзя будет ни забыть, ни искупить.

Алим говорит мальчику:

— Ты моя кровь. Я не могу не любить свою кровь. Знаешь, как сильно я тебя люблю?

Джон продолжает издавать этот страшный звук.

— Я тебя так люблю, что не дам никакому иисуснику и никакой недо-Опре размягчить тебя, сделать из тебя сопливого косильщика газонов или раба на зарплате, который перед всеми голову гнёт. Я тебя убью раньше, чем увижу, как тебя опустят из настоящего мужика в жалкую ползучую тварь, позорящую меня перед всем миром. Тринадцать лет — это уже возраст, чтобы делать себе имя, быть там, где всё решается, правила устанавливать, а не жить по чужим, любую сучку брать, когда захочешь. Я тебе место готовлю, сладкое. Всё устраиваю чётко, как надо. Так что и ты готовься.

Джон молчит.

— Готовься, пацан. Слышишь меня?

— Да.

— Слышишь меня?

— Ага. Это хорошо.

— Что хорошо?

— Уехать отсюда.

— Дыра же, да?

— Скука, — говорит Джон. — Тут никогда ничего интересного не происходит.

— И не будет, — уверяет его Алим. — Не здесь.

— Я про тебя слышал.

— Всё это херня.

— Я не про то, что она говорила. Я про другое — на улице про тебя слышал. Ты человек известный.

— Не просто известный, сынок. Сам увидишь. Время придёт — и ты станешь человеком. Не Джон Дозьер уже. Джон Саттер. А хочешь — придумаем тебе новое имя, по-настоящему уличное, такое, чтобы все знали и когда-нибудь кланялись.

Джон бросает на мать вызывающий взгляд. Она боится, что он переигрывает. Молится, чтобы он ничего больше не сказал — ни слова. Если отец почувствует обман, он может забрать его прямо сейчас.

Торжествуя, Алим поворачивается к Нине, глядя на неё с тем ледяным презрением, которое он испытывает ко всем женщинам.

— Ты знала, что этот день придёт. Он был твоим только до тех пор, пока не дорос до того, чтобы стать моим.

Она отвечает почти шёпотом, яростно:

— Ненавижу тебя.

— И хорошо. Ненависть — это то, за что можно держаться, чтоб не развалиться. Неправда, что любовь мир вертит. Ненависть его вертит. Только запомни, кто из нас — ты или я — умеет ненавидеть лучше. Теперь я знаю, что у пацана в голове, так что начну ему дорогу в «Виг» мостить, своих к нему приучу, через несколько дней всё будет готово. И не думай, что сможешь схватить его и сбежать. Нет такого места, где я вас не найду. Ни один закон тебе не поможет. Это закон позволяет мне быть тем, кто я есть. Настоящего закона больше нет. А когда тебя найдут — что ты будешь делать со своей жизнью? Никому не нужна слепая бухгалтерша.

— Он всё равно со мной не пойдёт, — лжёт она. — В нём слишком много тебя. Я тринадцать лет пыталась это из него выговорить, но оно у него в крови.