Воспоминание не сладостное. Он не из тех, кто мог бы упиваться подобным воспоминанием. Он не социопат. Он всего лишь человек долга и реалист в отношении будущего, которое неизбежно лежит впереди. Скоро это уже не будет мир, где на первом месте семья, друзья и вера. Тот мир быстро уходит. Судьба человечества зависит от того, насколько жёстко мы ограничим свою преданность только системой, которая нас поддерживает, и решительными визионерами, которые поддерживают систему. Калафас не может упиваться таким воспоминанием, но он может испытывать глубокое удовлетворение от того факта, что убийство Гиффорда доказывает: его приверженность Новой истине полна и окончательна, и он не станет реакционером, который ищет хотя бы минутного утешения в старом, несовершенном прошлом.

Он отворачивает кресло от окна и снова переключает внимание на компьютер.

В каждом личном деле сотрудника в «Исследованиях по совершенствованию внешности» есть фотография — кроме одного. На первом экране файла директора службы безопасности, Майкла Мейса — без второго имени, — там, где должна быть фотография, пустое белое поле. Не проблема. У Департамента автотранспорта фотография есть.

Среди данных в деле указан номер водительского удостоверения Мейса. Дуранд Калафас, как старший агент АВБ, имеет полный и беспрепятственный доступ ко всем государственным компьютерным системам — федеральным, штатным и местным, — без необходимости получать судебный ордер или хотя бы подавать запрос по закону о свободе информации. Когда он защищает страну от внутренних угроз, Билль о правах ему не помеха. Он знает, что некоторые называют само АВБ главной внутренней угрозой Соединённым Штатам; разумеется, именно за теми, кто так говорит, агентство следит наиболее пристально. Теперь, используя компьютер в кабинете Саймона Бистури, чтобы через бэкдор проникнуть в систему калифорнийского Департамента автотранспорта, он вводит номер удостоверения из личного дела сотрудника — и приходит в замешательство, когда на экране появляются слова: НЕВЕРНЫЙ НОМЕР ПОВТОРИТЕ ВВОД. Калафас сверяется с делом Мейса и вводит номер ещё раз — с тем же результатом.

Когда он вводит имя Майкл Мейс, то получает два совпадения. У каждого есть второе имя. Майклу Дэвиду Мейсу восемьдесят четыре года. Майкл Морли Мейс, тридцати двух лет, — человек маленького роста, четыре фута два дюйма. Калафасу нужен сорокачетырёхлетний мужчина ростом шесть футов.

Чтобы попасть в этот проект, Мейс должен был получить высший уровень допуска от Министерства обороны США. В Минобороны никто не знает, что АВБ внедрило в их систему руткит, позволяющий старшим агентам рыскать по архивам всех видов вооружённых сил, оставаясь незамеченными, но, разумеется, армия и Конгресс входят в число институтов, за которыми нужно следить особенно пристально на предмет подрывных намерений. Файла на Майкла Мейса в системе Минобороны больше не существует.

Когда Разведывательное управление Министерства обороны проводило углублённую проверку Майкла Мейса для допуска, АВБ, ФБР, ЦРУ, АНБ и Министерство внутренней безопасности должны были узнать об этом и провести собственные исчерпывающие проверки его прошлого. У всех у них должны быть его фотографии.

Калафасу требуется ещё семьдесят пять минут, чтобы выяснить: ни одна из этих организаций больше не хранит у себя дело Мейса. Похоже, кто-то убрал всё подчистую.

Из бури

Такой ливень мог бы гарантировать, что этот год в Калифорнии не будет засушливым. Буря — дело хорошее, её встречают с благодарностью, но Нина Дозьер даже из-за самой лёгкой мороси начинает тревожиться и чуть ли не по комнатам обходит дом, высматривая на потолке первые следы намокшего гипсокартона. Крыша старая, и когда она начнёт всерьёз сдавать, парой заплаток уже не отделаешься. Даже на таком маленьком доме, как у неё, новая крыша — это дорого. Но сейчас она не думает ни о протечках, ни о возможном ущербе от воды. Имея при себе четыреста тысяч долларов, чтобы начать новую жизнь, она может смотреть на бурю так же, как на неё смотрят люди в Беверли-Хиллз, — просто как на перемену погоды.

Поскольку они с Джоном ездили в Диснейленд на три дня отмечать его десятый день рождения, чемодан у него есть уже три года. Все его вещи в одну сумку не влезут, поэтому Нина приготовила ещё две архивные коробки, в которых хранит рабочие документы. Помогая сыну начать собираться, она выходит из его спальни и по короткому коридору проходит в гостиную, направляясь на кухню.

В кресле, закинув кроссовки Common Projects на пуф, сидит Алим Саттер.

— Девочка, а ты всё ещё прям чертовски свежа.

Она замирает, слегка качнувшись на каблуках, будто налетела на стеклянную дверь.

— Время на тебя не действует. Как это ты всё такая же спелая, как раньше?

Нина молчит. Она думает о пистолете, закреплённом на раме кровати в её комнате.

— Я не к тебе пришёл, да вот увидел тебя вблизи — и, чёрт, старое чувство как нахлынет.

— Уходи.

— А мне больше некуда идти.

Он опускает ноги с пуфа, но из кресла не встаёт — расслабленный, наглый.

— Раньше-то ты больше всего любила прокатиться на машине Алима. Мне, вообще, школьницы больше по вкусу, но если захочешь ещё разок — тебе и четвертака не надо.

— Ты мерзкая свинья.

Он мягко смеётся, тепло, но глаза выдают, что это только притворство.

— А огонёк в тебе всегда был.

— Это мой дом.

— Дрянная конура для ребёнка.