Правильное, интеллектуально добросовестное исследование этих вопросов приводит нас к множеству теорий, пытающихся дать ответ на каждый из них. Я пришёл к ответам, в правильности которых уверен, и изложу их простыми словами в следующем выпуске этого руководства для неспециалистов, предназначенного помочь политикам, бюрократам, историкам и — откровенно говоря — некоторым другим учёным понять функции этой поразительной формы жизни, историческое значение этого открытия и его последствия для человечества.

Когда мы поймём процессы, с помощью которых Молох создаёт живую материю из энергии, у нас появится технология, которая навсегда изменит человеческую цивилизацию — и к лучшему.

Переправа

Свирепый ветер взбаламучивает озеро, и маленькая лодка так тяжело бьёт по короткой волне, что Либби сжимает челюсти, чтобы не прикусить язык до крови. Никогда прежде она не выходила на воду в такую грубую погоду и в такой сбивающей с толку темноте. Она работает газом, подбирая идеальную скорость. Стоит слишком сбросить ход — лодка начинает клевать носом на невысоких валах, порой так резко соскальзывая вниз, что появляется риск зачерпнуть воды. Один раз она, наоборот, даёт слишком большой ход, и судёнышко шлёпает по волнам, подбрасывая её на кормовом сиденье; на миг отрываясь от воды, оно влетает в межволнье и так резко кренится, что чёрная вода плещет через левый борт. Никогда ещё левая рука не ныла у неё так сильно от усилия удерживать румпель по курсу.

Когда светящиеся окна дома в Оук-Хейвене остаются у неё за спиной, они подтверждают, что она идёт на северо-северо-запад, к Лестнице Иакова, но дождливая ночь смывает их быстрее, чем она ожидала. Вскоре они исчезают совсем, а впереди по-прежнему не видно ни единого огня. Дом на Лестнице Иакова невелик; окон в нём мало, и они маленькие. Когда тьма смыкается вокруг неё, Либби подаётся вперёд, щурится, пытаясь усилием воли вызвать хотя бы слабейший огонёк лампы на острове, который, как она всё ещё уверена, находится прямо по курсу. Каждая яркая, но мимолётная вспышка бури ничего полезного не показывает, прежде чем небо снова складывает свой свет.

Воображение, подпитанное всеми прочитанными книгами, помогало ей сохранить рассудок все эти семь лет в Оук-Хейвене, но теперь оно её мучает. Она вспоминает золотой день вчерашнего дня, когда вертолёты сбрасывали глубинные бомбы в воду у Рингрока, когда Франческа позвонила, чтобы заверить Сару: ничего не случилось, беспрецедентная акция — часть запланированного эксперимента, и они с Роли останутся ночевать в лаборатории, как иногда бывало. Тогда слова про «эксперимент» показались полуправдой; день спустя уже нет сомнений: это была бесстыдная ложь. Что было в озере такого, что это нужно было уничтожить? Что могло уцелеть после глубинных бомб? Даже в хорошую погоду эта лодка сидит в воде низко. Сейчас её то швыряет носом, то валит на борт. Вода поднимается то у носа, то у кормы, то слева, то справа. Она уже почти ждёт, что в чёрной воде всплывёт какой-нибудь бесконечно странный, светящийся пловец, зацепится одной страшной рукой за борт, потом другой, опрокинет эту лодчонку и вывалит её в воду — или вползёт внутрь во всей своей омерзительной неистовости.

То, что ни Франческа, ни Роли не предупредили Сару бежать с дочерью на материк, либо подтверждает их нарциссизм и высокомерие, либо недвусмысленно показывает, что они были неспособны к той любви, которую родитель должен испытывать к ребёнку. Или и то и другое сразу. Должно быть, они были так уверены в собственной гениальности и в своей способности справиться с любым кризисом, что не могли вообразить, будто облажаются в таком важнейшем деле, как не дать Молоху или любому из его слияний с животными вырваться с Рингрока. А когда они всё-таки именно это и сделали, когда поняли, что гибель надвигается и на них, неужели они были пьяны от крепкого коктейля самовлюблённости и отчаяния, настолько нетрезвы умом, что судьба их единственного ребёнка их уже не волновала? Что толку в гениальности без смирения? Чего она стоит, если не связана нерасторжимым браком с добротой и эмпатией?