С AR-15 в руках Кэти обходит дом — комнату за комнатой, окно за окном, снова и снова. Жилище всегда было небольшим. Но сейчас, пока она делает свой круг, ей кажется, что дом сжимается, словно это карманная вселенная, за стенами которой нет ничего, кроме пустоты, будто её собственная вселенная вошла в состояние коллапса, вот-вот сомкнётся вокруг неё и превратится в одну комнату, а та будет становиться всё меньше и меньше, пока в конце концов не перестанет быть местом для живых и не станет домом для мёртвых — ровно таких размеров, как гроб, в котором она уже не сможет дышать.

Эта клаустрофобия ей знакома: она накатывала время от времени после смерти Ави, после того как были похоронены родители, когда муж и дочери существовали только в воспоминаниях и в прахе, запертом в урнах. Оставаясь одна в их доме в Калифорнии, она порой чувствовала, будто из комнат выкачивают воздух; ей отчаянно нужно было выбраться наружу, на патио, во двор, чтобы наполнить лёгкие. Ей снились кошмары, в которых дом не уменьшался, но окна становились размером с почтовые марки, а двери — не больше открыток, так что выбраться она не могла.

Теперь, когда она ходит по дому на Лестнице Иакова, причина её тревоги та же. Не горе, не одиночество и не страх заставляют её чувствовать, будто её заключают в оболочку, сдавливают и душат в том самом месте, которое должно быть спасительным убежищем. На самом деле ощущение тяжести, сжатия, почти до гибели, не имеет отношения к дому. И связано оно не столько со странностью последних событий и той угрозой, что в них заключена. Как всегда, когда на неё накатывает эта фобическая реакция, причина по большей части одна и та же — её неспособность понять, почему. Что происходит, для неё менее важно, чем почему, потому что что именно произошло, рано или поздно становится известно, а вот почему это произошло, подлинная причина, часто так и не открывается. И пока почему остаётся тайной, что будет повторяться снова и снова; облегчения не будет никогда.

Она в студии, когда по дому проходит тот звук, который не гром, — низкий рокот. На этот раз она уверена: он идёт из подвала. С минуту она смотрит в пол, пока звук не затихает, а потом продолжает свой беспокойный обход.

Почему? Почему власти позволяют преступным бандам, терроризирующим целые районы и города, так вольготно существовать? У политиков, генеральных прокуроров, окружных прокуроров и ФБР есть власть разгромить банды и предотвратить большинство их преступлений — убийства, изнасилования, торговлю людьми и нескончаемый поток наркотиков через границу, ненавистные убийства убийства убийства верных мужей и маленьких девочек в воскресных платьях. И всё же люди, у которых есть власть остановить таких, как Хамал, Лупо и Паркер, часто содействуют их деятельности. Может быть, большинство политиков и их назначенцев коррумпированы, но не все же. Неужели те, кто не коррумпирован, так часто оказываются бесполезны, потому что они трусы, ленивы или глупы? Неужели верность партии, классу, клубу или идеологии для них важнее, чем поступать правильно? Почему? Почему они не видят, что преступность и анархия, которым они позволяют расцветать в бедных и средних районах, в конце концов метастазами прорастут в анклавы элиты, где они живут своей привилегированной жизнью? Почему они презирают тех, кто не входит в их круг? Почему они не понимают, что быть частью народа, а не властвовать над ним, — единственный способ выжить для них самих?

Кэти в коридоре, когда из подвала доносится удар и долгий грохот, будто там что-то трясёт припасы и сбрасывает их с полок. Шум затихает, и она идёт дальше, на кухню. Дом на самом деле не сжимается, но сужаются её варианты, и это лишь усиливает клаустрофобию. До сих пор выбор оставаться здесь или выйти в ночь принадлежал ей, но если то, что живёт внизу, решит подняться, а защититься от него она не сможет, у неё останется только ночь.

Какой бы ужас ни вырвался на свободу на Рингроке, это окажется делом рук людей «лучшего сорта» — высокообразованных, изысканных, но в одном смертоносном отношении таких же, как Хамал, Лупо и Паркер: заражённых той же гротескно раздутой самооценкой, столь обычной для психопатичных бандитов, с той же спесью, с тем же отсутствием смирения и эмпатии, с той же опасной неспособностью к самоанализу. Хотя она ещё не знает, что именно произошло на Рингроке, она уже знает, какие люди это сделали. Даже когда она узнает что, удовлетворительного почему не будет. Больше всего её пугает — сдвигает стены к ней и опускает потолок — то, что у людей, пустившихся на этот безрассудный путь и принявших недостаточные меры предосторожности, будет объяснение своих поступков — их почему — которое всякому здравомыслящему мужчине и женщине покажется безумным. Они не станут заглядывать в совесть, чтобы найти истинные мотивы, потому что их представление о себе — лишь картинка; под ней нет никакой сущности, которую можно было бы исследовать. Они ничему не научатся из катастрофы.