Когда Либби замирает в десяти-двенадцати футах от него, над ними вспыхивает грозовой разряд — целая серия молний, каждая словно что-то открывает. Его руки белы, как рыбье брюхо, но от первой фаланги к ногтям пальцы темнеют; ногти и вовсе превратились в когти, раздирающие в кровь пятнистую кожу безволосой головы. Лицо у него скорее человеческое, чем нет, но кость и плоть всё время едва заметно, непрерывно перекраиваются, словно какой-то жестокий бог завершает работу над своими созданиями уже после того, как вдохнул в них жизнь, чтобы они успели понять: рождены для вечной муки и им не позволено даже питать иллюзий о благодати и надежде.

Благодаря времени, проведённому с ноутбуком Роли, Либби знает, что стоит перед ней на коленях. Одни слияния удачнее других, но все они в конце концов распадаются через день-два, что приводит к порождению недолговечного потомства. Злобные порождения либо умирают за час-другой, не успев слиться с другой формой жизни, либо находят добычу — и тогда это вторичное слияние проваливается ещё зрелищнее, чем первичное. Это уродство перед ней — первичное слияние, человек и Молох, застрявшие в процессе соединения. Бесчисленные лабораторные животные — крысы, собаки, шимпанзе — так или иначе погибают после контакта с клетками Молоха, и каждый пятый обречён именно на такое состояние незавершённого соединения, когда клетки Молоха по какой-то причине не могут добиться полной интеграции с носителем. Этот человек — кем бы он ни был прежде — в нескольких часах, а может, и в нескольких минутах от смерти.

Разряд, настолько яркий, словно это возвещение конца света, вспарывает тьму и поднимает слияние на ноги. В этой вспышке Либби видит: один глаз у него голубой, человеческий, другой — чёрный, с красным эллиптическим зрачком, каких на Земле не бывает. Оно бросается к ней, и она отшатывается, вскидывая ружьё, а тварь быстро, снова и снова повторяет непристойность, требуя совокупления, под которым понимает не секс, а сплавление воедино их плоти, крови и костей. Либби нажимает на спуск, и система снижения отдачи оказывается столь же эффективной, как обещала Сара. Отступая, Либби стреляет ещё раз, и слияние рушится на землю, корчась на размокшей траве. Она так близко — и подходит ещё ближе, чтобы дать третью порцию картечи, — что видит, как череп распухает и смещается, принимая нечеловеческие формы, а черты лица непрерывно перелепляются в то, что при лучшем освещении выглядело бы галереей цирковых уродцев. Она спускает курок в третий раз, и тварь дёргается от удара. Судорожно перевернувшись со спины на четвереньки, она отползает от неё, издавая тонкий жалобный вой, и Либби осмеливается идти следом, выпуская последний патрон. Слияние снова валится, яростно бьётся в спазмах, а затем замирает ничком в мокрой траве и грязи.

Либби рыдает от ужаса — и от понимания, что эта ночь может стать для неё последней. В ружье не осталось патронов. Она расстёгивает карман ветровки и выуживает оттуда патрон. Руки у неё дрожат, и она напоминает себе, что боеприпасы на вес золота.

Если эта чёртова тварь мертва, то погибла она из-за анархии, заложенной в её чужеродных клетках. Если она мертва, Либби не приписывает это ружью, которое в лучшем случае лишь ускорило её конец на несколько минут. Если она мертва. По словам Роли, сам Молох, якобы надёжно запертый на Рингроке, бессмертен — масса плотной, но изменчивой ткани, — однако слияния по каким-то причинам неустойчивы. Они умирают, гниют и не восстают вновь.

Не сводя взгляда с тёмной массы, сжавшейся на ещё более тёмной земле, она досылает патрон в патронник. Потом перекладывает из кармана в магазин ещё три патрона и застёгивает молнию.

В ушах звенит после выстрелов; Либби отступает на несколько шагов, прежде чем решается отвести взгляд от слияния. Подавив рыдания, теперь она старается дышать тише, всматриваясь в ночь. Если один носитель Молоха добрался до Лестницы Иакова, нельзя исключать, что здесь есть и другой.

Рухнувшее слияние не шевелится, не шевелится; дождь колотит по нему, проходит ещё минута. Оно лежит тихо и неподвижно — в той гротескной конфигурации, которую успело себе придать в последние мгновения.

Либби смотрит на дом. Окна, светившиеся сквозь шторы, наполнили её надеждой, когда она вела моторку к пирсу. Теперь же она думает, что ждёт её внутри и чем она рискует, если постучит в дверь.

Она подумывает пойти в эллинг. В отличие от большого каютного катера в Оук-Хейвене, здешний — по крайней мере, издали — вроде бы с двигателем с поворотно-откидной колонкой, который, если повезёт, можно будет запустить пусковым шнуром. На нём может даже оказаться простая электронная навигация, а если нет, то уж компас над консолью управления будет наверняка. Даже в такую бурю по компасу она найдёт путь на материк.