У основания трапа она торопливо пересекает переднюю перемычку швартовочного места и обходит к меньшему судну. Оно привязано к кнехтам спереди и сзади. Дверь у начала трапа остаётся закрытой: с причала внутрь никто не вошёл. Она прячет дробовик под пассажирской поперечной банкой, где он будет хоть немного защищён от дождя, отвязывает концы и перебирается на борт — на кормовую скамью. Ей приходится дёрнуть шнур стартера трижды, но мотор заводится. Она прибавляет газу и выводит лодку из швартовочного места, из лодочного сарая.

Небо чёрное, вода чёрная, и молнии ничему не помогают. Выходя из лодочного сарая, она смотрит точно на восток. В ясную погоду огни на побережье далёкого материка — яркая трещина в иначе полной тьме, будто ночь — скорлупа раскалывающегося яйца. Сквозь этот ливень и рваные лоскуты тумана, который гонит ветер, она не видит ни следа сияющей береговой линии. На каютном катере есть компас; на этой маленькой лодке — нет. В переходе она будет почти слепа. Без компаса и без зрительных ориентиров потеря направления неизбежна. Ей может казаться, что она идёт к ближнему берегу, а на самом деле её унесёт на юг-юго-запад, мимо Рингрока, в полную длину огромного озера, где она может оказаться в нескольких милях от суши — без топлива и в дрейфе.

Там, в доме, пока Сара, пытаясь поднять окно, выбиралась из хозяйской спальни, она, среди прочего, сказала, как правительство попытается сдержать Молоха. Времени, чтобы выскользнуть из санитарного кордона, оставалось всё меньше: молот, скорее всего, опустится задолго до рассвета — возможно, не позже полуночи, то есть через три часа.

Не будучи уверенной, что в подвесном моторе хватит топлива, чтобы добраться до материка, даже если она удержит курс одной лишь интуицией — и с часами Судного дня, тикающими где-то на заднем плане сознания, — Либби идёт на юг. У юго-восточного угла Оук-Хейвена она резко берёт вправо и ложится на курс северо-северо-запад — к Лестнице Иакова.

Судя по тому, что она видела, Либби считает, что женщина на Лестнице Иакова живёт одна. Кто бы она ни была, ей, очевидно, не нужна компания: она ни разу не пыталась наладить контакт с ближайшими соседями на Оук-Хейвене — да и вряд ли её встретили бы радушно, особенно если бы она задавала вопросы о Рингроке. Однако у неё есть каютный катер — меньше того, на который Либби надеялась, но вдвое больше этого катерка; наверняка там есть компас, а может, и продвинутая навигационная электроника.

Иногда женщина проходила на лодке близко к Оук-Хейвену, когда Либби играла во дворе, и была достаточно дружелюбной, чтобы махнуть рукой. И точно так же, когда Либби каталась на этой лодке и видела женщину на её причале, у берега или на обрыве, где стоит маленький каменный домик, они махали друг другу.

Переход между двумя островами куда менее пугающий, чем долгий путь к материку. Даже в такую мерзкую погоду огни дома на Оук-Хейвене, возможно, ещё не успеет смыть дождём у неё за спиной, прежде чем впереди раздуются огни на Лестнице Иакова. А если она на какое-то время останется без путеводного света — ни позади, ни впереди, — этот период слепого движения будет настолько коротким, что она сумеет не уйти далеко от верного курса.

Молния находит воду, лакированная гладь озера кажется не глубже зеркала, ветер воет, будто оплакивает мир, и Либби одна — пока ночь смывает всё к Апокалипсису или просто к Армагеддону.

В слив

Кэти кажется, будто она очнулась не только от тёмного наваждения, но и вырвалась из того растлённого, безумного мира, в котором жила, — в другой, ещё более тёмный и ещё более безумный. В мире, который больше полувека кроили нигилисты, где детей и их дедушек с бабушками могут в воскресное утро расстрелять в кафе-мороженом люди, не платящие за свои поступки никакой цены, по крайней мере в подвале не сидели враждебные таинственные сущности, и сирены не шептали из труб, призывая её к скалам погибели.

Кэти спешит из спальни на кухню, где шелестящие голоса, способные набросить на слушателя гипнотическую сеть, прядут из слива свои звуковые нити притяжения. К собственному удивлению, чтобы защититься от воздействия этого жуткого хора, она сосредотачивается на последних четырёх строках «Полых людей» Т. С. Элиота, повторяя их снова и снова, пока откручивает крышку с галлона средства для прочистки труб и льёт его в раковину: «Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Вот как кончится мир / Не взрывом, а всхлипом».

Майкл Дж. запрыгивает на обеденный стул и смотрит напряжённо, словно готов в любой миг перемахнуть через стол и снова цапнуть её без крови, если Кэти начнёт соскальзывать в транс.

— «Вот как кончится мир…»

Она не думает, что то, что шепчет из слива, способно подняться по нему наверх — по крайней мере в достаточном количестве, чтобы представлять угрозу, потому что, будь это так, они уже хлынули бы на кухню. И она также сомневается, что токсичные вещества, которые она заливает в трубу, убьют то, что зовёт её, но даже слабая кислота и отбеливатель должны оказаться достаточно неприятными, чтобы орда отступила.

— «Вот как кончится мир…»