Лис встаёт на задние лапы, упирается передними в её ногу и прихватывает зубами её руку, не прокусывая кожу. Укус ровно настолько острый, чтобы встряхнуть её, но не напугать. Она смотрит ему в глаза, а он издаёт тихий тревожный звук.

Не замечая, что отошла от раковины, она уже вышла из кухни и оказалась в спальне. Она стоит у дверцы шкафа — того самого, который раньше заблокировала высоким комодом.

В одно мгновение растерянность уступает тревоге. Она вспоминает Таннера Уолша, который откликнулся на зов чего-то на Рингроке. Но он тогда лунатил. Она же поддалась, будучи в полном сознании, — возможно, потому, что то, что зовёт её, находится не на далёком острове, как тогда, когда оно тянулось к Уолшу, а прямо здесь, на Лестнице Иакова.

Лис опускается на все четыре лапы. Распушив хвост, вытянутый прямой линией за ним, он мчится из спальни — на кухню.

Контроль

Ключ от лодки.

Шок от положения, в котором оказалась Либби, бьёт так сильно, что её качает на пятках. На мгновение она не может вдохнуть, а когда воздух всё-таки приходит, вдох причиняет боль. Боль под грудиной быстро разрастается, превращаясь в судорогу в животе.

Она стоит на верхнем ярусе лодочного сарая, у начала трапа, и смотрит вниз на тридцатифутовый каютный катер — полностью деревянный, самый прекрасный механизм из всех, что она когда-либо видела. На корме у него выведено имя — «Пятый день», и это загадка, которую мог бы объяснить только первый владелец, давно умерший, а потому вокруг неё родилось множество теорий. Дом и катер одной эпохи. Человек по имени Лайонел и его сыновья, Саймон и Джек, приезжают с материка четыре раза в год и швартуют своё судно на неделю, чтобы обслужить дерево, двигатель и все механические системы «Пятого дня». Катер быстрый, послушный, устойчивый в плохую погоду — и совершенно бесполезный без ключа, который запускает стационарный двигатель.

Либби по очереди стояла за штурвалом в открытой воде с девяти лет. Теперь она умеет швартоваться и управляться с каютным катером в любых условиях. Она изо всех сил заставляет себя быть лучшей во всём — от домашнего обучения до гимнастики, от вождения лодки до дайвинга и заплывов на дальние дистанции. Хотя она никогда не ожидала смерти Сары, она знала: эта женщина не останется в её жизни навсегда. Либби хотела быть как можно более готовой к тому дню, когда у неё не останется никого, кроме родителей, которым до неё меньше дела, чем до собственных профессиональных достижений; готовой опираться на себя и держать свою жизнь под контролем настолько, насколько это возможно.

И вот теперь, глядя вниз на лодку, к которой у неё нет ключа, она вспоминает то, что когда-то прочла: Не было гвоздя — подкова пропала, не было подковы — конь пропал, не было коня — всадник пропал. Это верно, но без надежды всё пропало — а она не собирается сдаваться.

Дверь человеческого роста между причалом и лодочным сараем нельзя запереть изнутри. Одно из оставшихся порождений может идти по её следу — возможно, уже сейчас поднимается по ступеням на причал.

Она нажимает кнопку, поднимающую большие секционные ворота со стороны озера.

Помимо большого прекрасного деревянного каютного катера, в широком швартовочном месте стоит двенадцатифутовая лодка с подвесным мотором. Для неё ключ не нужен — нужна только сила, чтобы дёрнуть шнур стартера.

Пока ворота со стороны озера поднимаются, она спешит по трапу вниз, к плавучему причалу.

Она не из тех, кто сдаётся. Никогда. Если бы она собиралась сдаться, она сделала бы это в первые семь лет своей жизни — до милой Сары, — когда родители были ещё более отстранёнными, чем здесь, на Оук-Хейвене. В те годы Либби отдали на попечение Клариссы, которая считала титул «няня» оскорблением. Двадцати-с-чем-то-летняя «специалист по уходу за детьми», Кларисса получила какую-то степень, которая впечатлила Франческу и Роли. Она верила в силу прикладной психологии — как она, улыбаясь, говорила, — «чтобы превратить самого упрямого маленького дикаря в образцового гражданина». Любой диктатор с многочисленными политзаключёнными высоко ценил бы Клариссу за умение психологически пытать, хотя временами она не гнушалась и щипками, и шлепками, и тычками. Как бы мала ни была Либби — сначала дошкольная кроха, потом школьница младших классов, — она могла бы сломаться под этой мучительницей, если бы не была такой умной и если бы Кларисса не была такой дурой. И всё же, если бы Кларисса согласилась остаться с ними, когда они переехали в Оук-Хейвен, и если бы Сара не захотела занять это место как форму покаяния, к этому времени Либби могла бы уже окончательно съехать с катушек. Можно не сдаваться — и всё равно быть сломленной в процессе несдачи.