Ужас перед врагом неизвестным и непостижимым, странность и крайность угрозы, её непосредственная близость доводят её до точки, где она либо сломается, либо переживёт сатори — внезапное просветление, которое может ослабить её напряжение. Она не ломается. Бездетная вдова, пытаясь справиться со своими утратами, она искала — как теперь понимает, нерационально — понимания зла, даже пыталась воплотить его в зримой метафоре на холсте, которая говорила бы уму и сердцу: Вот почему. Теперь она приходит к пониманию, что почему зла не найти ни в изъянах общества и его институтов, ни в рассуждениях самого учёного и красноречивого философа. Почему зло — в человеческой душе, которую не просканируешь на КТ или МРТ, чтобы обнаружить тёмную массу, и не вскроешь на аутопсии, чтобы узнать, в какой артерии смертельной оказалась кальцификация. Зло — загадка для богословов, а она не богослов. Зло иррационально. Не существует такого исчерпывающего почему, которое её удовлетворило бы. Вместо того чтобы тратить жизнь на бесплодные попытки понять зло и тех, кто его творит, она может не больше — и не меньше — чем сопротивляться ему. Она решила для себя, что Обещание состоит из двух частей: жить и понимать, почему произошло то, что произошло. Теперь она понимает, что вторая часть — сопротивляться.

Когда Кэти снова заходит на кухню, лис уже перебрался с диванной подушки на один из обеденных стульев и сидит насторожённо, как сидел тогда, когда она залила раковину отбеливателем и средством для прочистки труб. Возможно, шум в подвале убеждает его, что на расстоянии от пола безопаснее.

При виде Майкла Дж. Кэти становится легче дышать. Если потолок и опустился, теперь он снова поднимается на прежнюю высоту, и стены больше не кажутся смыкающимися вокруг неё.

— Когда всё это останется позади, — говорит она, — я хочу написать ваш портрет, мистер Лис. И не по памяти — с натуры. Останьтесь со мной, доверьтесь мне.

Дьявол на лестнице

Когда молния снова спускается с облаков, очертания фигуры на верхней площадке лестницы всё равно не проясняются, но по силуэту Либби почти уверена, что это мужчина. Она считала, что женщина, которую она видела на Лестнице Иакова, живёт здесь одна. Может, она ошиблась. Человек наверху, похоже, смотрит на неё. Ночь хоть и очень тёмная, но он наверняка видит её прямо под собой — однако не спрашивает ни кто она, ни зачем пришла.

Либби берёт инициативу на себя, повышая голос, чтобы перекричать ветер и дождь.

— Я приплыла из Оук-Хейвена. Меня зовут Либби.

Он не отвечает и не шевелится, просто стоит, как тотем, вырезанный из камня суеверным ваятелем и поставленный здесь, чтобы отгонять духов утопленников.

— Мне нужно на материк! — кричит она. — На моей маленькой моторке я туда не доберусь!

Он по-прежнему молчит, но поднимает руки и, вновь подсвеченный бурей сзади, будто дёргает несуществующие верёвки, словно звонит в карильон соборных колоколов — как горбун в том старом фильме про Нотр-Дам, который так любила Сара.

Может, он пьян или не в себе, и это объясняет, почему он торчит под ливнем. По силуэту видно, что дождевика на нём нет.

Стоять здесь и кричать про Рингрок и чудовищ, рассчитывая, что ей поверят, бессмысленно. Либби поднимается ещё на одну ступень.

Мужчина что-то говорит, но недостаточно громко — сквозь пронзительный свист ветра ничего не разобрать.

— Я вас не слышу! — кричит она.

Он перестаёт тянуть несуществующие верёвки и повышает голос.

— Мать? Мать, это ты?

— Нет, — кричит она в ответ. — Я с ближайшего острова. Ваша соседка. Мне нужна помощь.

Он повторяет последние три слова.

— Мне нужна помощь. Мне нужна помощь. Укажи мне путь, Мать. Ты здесь, Мать?

— Я не ваша мать! — кричит она. — Я просто девочка!

— Что случилось с Матерью? Помоги мне найти Мать.

Он возбуждённо жестикулирует, словно отбивается от тучи назойливых слепней, отворачивается от лестницы и идёт вдоль обрыва.

В такую бурю лестница превращается ещё и в водосброс: по ступеням струятся ручейки. Либби, разбрызгивая воду, взбегает наверх и бросает взгляд на маленький каменный дом.

Когда незнакомец снова начинает звать свою мать, в его голосе столько отчаяния, что Либби решает: она попала прямо в разгар чужой беды. Лучшее, что она может сделать, — помочь в поисках. Чем скорее они найдут пропавшую женщину, тем скорее этого человека можно будет уговорить отвезти её на материк.

Идя за ним, она спрашивает:

— Как её зовут? Как зовут вашу мать?

Он и правда может быть пьян: его шатает так, словно невидимые мучители толкают его то в одну, то в другую сторону. Ветер сильный, но не настолько, чтобы валить с ног. Он останавливается и неуклюже разворачивается, явно собираясь пойти обратно. Но вместо этого хватается обеими руками за голову и, всё ещё оставаясь тёмной человеческой тенью, падает на колени, издавая звериное блеяние — вопль невыносимой боли и душевной муки, такой, на какой человеческий голос не способен.