Содержимое единственного туалета смывается в выгребную яму — так было бы нельзя, если бы бунгало построили позже 1950-х, когда уже потребовался бы обслуживаемый септик. Но все серые стоки из кухни и ванной идут по трубам в глубокий французский дренаж, оттуда — в фильтрующие слои цистерны, потом со временем — через грунт и коренную породу, в конце концов — в озеро, уже очищенные от мыла и химии. Если нечто смогло проникнуть сквозь толстый креозот и бетон стен подвала, оно могло найти путь и во французский дренаж, и в трубы, по которым серые стоки уходят из дома.

Прислушиваясь, она начинает подозревать: шёпот производят не голоса — возможно, это следствие возмущения. Трения чего-то, что движется по стенкам прохода или ограничивающей конструкции. Или множества вещей, трущихся друг о друга — касаясь, прошуршивая, корчась. Ей вспоминаются насекомые, змеи, грызуны в огромном количестве, но ни одно из этих существ не кажется вероятной причиной такого звука.

Сливная решётка состоит из двух частей и образует водонепроницаемое уплотнение, когда внутреннюю корзинку проворачивают. Она закрывает слив.

Из кладовой она приносит галлонную канистру топлива для фонарей Coleman, которые днём подняла из подвала. Ставит её у раковины на столешницу. Теперь, когда сливная решётка загерметизирована, звук приглушён.

Майкл Дж. продолжает спать.

Прежний хозяин, Таннер Уолш, заменил старые железные трубы, ржавые и ненадёжные, не на новое железо и не на ПВХ, а на первоклассную сталь. Трубы отсюда и до французского дренажа выдержат огненный поток.

Почему-то в памяти звучит голос Хэмптона Райса: Мать, ты уже там? Ты внутри?

Она тянется к сливной решётке.

Пять тысяч на пять тысяч лет — и ещё пять тысяч сверху. Кто знает где, зачем, как долго? Узнаешь, что это такое, — пожалеешь, что узнал.

Она оставляет решётку как есть и ставит галлонную канистру прямо на неё, а сама отступает от раковины, чтобы обдумать варианты.

К лодочному сараю

Лодочный сарай стоит в сотне ярдов от дома — примерно на длину поля для американского футбола. Либби бесчисленное количество раз пробегала это расстояние; иногда — раскинув руки, подражая птице в полёте. Сейчас она то сбивается с шага, то шарахается в сторону, снова и снова — как игрок, который лавирует, уходя от захватов, но колени у него ни к чёрту, — и продвигается рывками, потому что темнота больше не та темнота, которую она знала всю жизнь: теперь она чужая, как чернильно-чёрный кратер на несолнечной стороне Луны. Ветер холоднее, чем должен быть в это время года; дождь будто пощёлкивает по лицу, словно это не дождь, а ледяная крупа, — или, может быть, холод не в ночи, а в ней самой, поднимается из костного мозга. Налетая с озера, шквал трясёт дубы, и они тарахтят так, будто с их ветвей свисают, качаясь, скелеты повешенных — целые мобильные конструкции из костей; и каждый новый всплеск этого лязга — или может им быть — предупреждение об атаке, потому что в этом мире, который переделывают заново, в деревьях могут прятаться чудовища.

Она откинула капюшон ветровки, чтобы слышать любой звук, который мог бы подсказать близкую опасность. Но ночь — сплошная какофония воя ветра и всего, что швыряет и трясёт буря; а она сама шумит больше, чем хотела бы: никак не может перестать хватать ртом воздух — и от бега, и от ужаса, — ноги грохочут по земле, расплёскивают лужи. Если и прозвучит какой-нибудь верный знак — рычание, шипение, ненавидящий крик, — ей вряд ли удастся вычленить его из буйства стихии вовремя, чтобы спастись.

Сара мертва. Сара мертва. А если в каком-то смысле она ещё жива и способна осознавать, значит, она хуже чем мертва — слита с демонической сущностью, спаяна с ней ради целей, которые невозможно представить. Мертва или нет — Сары больше нет. Этот факт невыносим, нестерпим, непреложен. Франческа ушла. Роли ушёл. После семи лет на Оук-Хейвене Либби не к кому обратиться, кроме незнакомцев на материке.

Буря ещё не исчерпала молнии: она выпускает свои стрелы целыми колчанами; при каждом вспарывающем небо разряде дубы вздрагивают и подпрыгивают, по земле пляшут чужие формы — быстрые, как кошки, и ещё быстрее, — в основном тени, да, но, возможно, не одни лишь тени. Отскакивая эхом по роще, молнии заставляют Либби ждать, что её вот-вот схватят, пронзят, грубо оседлают и сожрут, — или что земля распахнётся под ногами и она провалится в логово, как у паука-ловца с крышечкой. Хоть она и держит дробовик обеими руками, в панике она забыла почти всё, чему её учили. Даже если в смертельной минуте она вспомнит, что делать, уверенности у неё нет: хватит ли оружия, чтобы остановить то, что может за ней прийти.