— Не совсем. Одни знают, что творят зло, другие — нет. Но во всех случаях они одинаковы: нетерпеливые, близорукие, безрассудные исправители. Именно то, что они считают себя исправителями, придаёт их жизни смысл.

— Исправители?

— Это люди, которые не могут позволить чему-либо быть таким, каково оно есть. Каким бы хорошим ни было что-то, для них этого всегда недостаточно. Всё, на что падает их взгляд, кажется им либо не совсем правильным, либо вовсе неправильным, и они убеждены, что знают, как это исправить. Чаще всего они уничтожают это до основания, а потом возводят на обломках нечто худшее.

— И какой в этом смысл? Если у меня на машине сломан дворник, я же не взрываю всю машину, прежде чем начать ремонт. И уж точно не хочу, чтобы мою жизнь взорвали и потом чинили. Даже если ты на моей стороне, что это будет за жизнь — всё время быть мишенью?

Спайк ласково ущипнул Бенни за щёку.

— Это будет жизнь, мой главный человек. Кто в этой жизни не является мишенью — так или иначе? У тебя всё будет хорошо, Бенджамин. Мы с этим справимся. Скажи: «Мы с этим справимся». Я хочу услышать, как ты говоришь: «Мы с этим справимся», — и чтобы ты действительно это имел в виду.

— Мне не кажется, что мы с этим справимся.

— Ещё как справимся. Скажи: «Мы с этим справимся».

— Не хочу этого говорить. Скажу — и всё сглажу.

Спайк взял Бенни за губы большим и двумя другими пальцами и мягко помассировал их, словно лепил нужные ему слова.

— Скажи это ради дяди Спайка. Скажи: «Мы с этим справимся».

Бенни терпел массаж рта, пока тот не закончился. И вместо того чтобы сказать требуемое, произнёс:

— «Большое мужество». По твоим словам, формула успеха — это милота, мудрость и большое мужество. Но у меня нет галлонов мужества. У меня, может, одна чашка мужества, и то, пожалуй, не полная.

— У тебя будут океаны мужества, когда оно понадобится, — заверил его Спайк. — Когда человеку есть что терять, кроме собственной жизни, страх утратить это большее придаёт ему огромное мужество.

— Большее, чем моя жизнь? Что я могу потерять, кроме собственной жизни?

Спайк посмотрел на великолепную лестницу и улыбнулся. Бенни обернулся, чтобы понять, чему посвящена эта улыбка, и увидел: Харпер спускается вниз с крольчихой на руках. Его качнуло. Его словно ударило. На мгновение он не мог дышать. Он уже осознавал, что эта женщина всё сильнее входит в его жизнь — не как грибок какой-нибудь или ещё что-то мерзкое, а в хорошем смысле, в самом лучшем, становясь ему ближе и в мыслях, и в сердце, становясь всё дороже с удивительной быстротой, особенно если учесть, при каких обстоятельствах проходило их ухаживание. Можно ли вообще одно свидание назвать ухаживанием? Одно свидание под присмотром крэггла? Это даже свиданием по обычному определению не было. Да, они поужинали вместе, пока Спайк поужинал десять раз, но они не ходили ни в кино, ни на танцы. Они вторглись в дом Хэнди Дюрока, раздели Оливера Ламберта догола и отправили его размахивать палочкой жареного цукини перед гостями на его вечеринке, а потом вместе избежали гибели от газа, который мог пустить злой старик, ныне лежащий мёртвым в мокрых от мочи штанах; однако даже беглый обзор событий этого вечера не выявлял ничего, что можно было бы с уверенностью назвать романтикой. Бенни уже понимал, что между ним и Харпер Харпер развивается нечто — сладкое взаимное притяжение, возможно, даже нечто, что можно назвать отношениями. Но когда он увидел, как она грациозно спускается по лестнице с большой белой крольчихой, его так глубоко потрясла нахлынувшая эмоция, что сама мысль о том, чтобы её потерять, стала невыносимой. Страсть его не имела никакого отношения к крольчихе; дело было только в Харпер. Он сделал бы всё, чтобы защитить её, всё что угодно, вплоть до самопожертвования ради спасения её жизни — чего, скорее всего, от него никогда не потребуется, и он очень на это надеялся, — но если бы дошло до этого, он принял бы пулю за неё.

Когда Харпер сошла с последней ступеньки и ступила в вестибюль, к Бенни вернулось дыхание, и он сказал:

— Мы с этим справимся. Я с этим справлюсь.

— Ты заставляешь меня гордиться тобой, — сказал Спайк.

Покидая Палаццо дель Конильо в сильном волнении, Бенни вспоминает эмоциональный период в Брайарбуше

Каждую неделю к растущему улью рабочих пчёл прибавлялось ещё несколько мальчиков, и глаза у них превращались в тот или иной оттенок серого. Из преподавателей, персонала и учеников, похоже, только Бенни, Юрген и Менгисту замечали это превращение. И только им казалось странным, что эти сероглазые прислужники по указанию директрисы заняты какими-то таинственными делами вместо того, чтобы учиться или дурачиться, как положено мальчишкам их возраста.