Они с некоторой неохотой начали с подвала. В историях такого рода в подвалах с людьми случается что-то плохое. Если подвал хранит тайну, то это тайна, которую лучше не раскрывать, а если ты всё же её раскрыл, она сдерёт тебе лицо или сделает ещё что похуже. Поскольку в подземном помещении не было окон, они могли включить свет — так, по крайней мере, будет лучше видно друг друга в момент, когда их начнут потрошить. Лестница вела в комнату с газовой печью и водонагревателем, и хотя там не оказалось ни статуи Сатаны, ни алтаря, залитого кровью, зато были три закрытые двери. Три двери на троих любопытных мальчишек. Бенни не мог отделаться от чувства, что дом строили не для какого-нибудь директора, а именно для него и его товарищей, заранее зная, что однажды они откроют эти двери и получат по заслугам. Руководствуясь духом коллективного риска, каждый выбрал себе дверь, а значит — судьбу. В историях такого рода один из вторгшихся всегда погибает, а двое спасаются лишь затем, чтобы встретить смерть где-то ещё. Но это была не история, а реальная жизнь, и потому ничто не мешало смертельной угрозе таиться в каждой из комнат, чтобы уже в следующую минуту унести все три жизни. Три двери распахнулись, три выключателя щёлкнули, и никто не умер. Такое разочаровывающее отсутствие кульминации принесло огромное облегчение и, самым странным образом, лёгкую досаду.

Снова оказавшись на первом этаже, они начали с кухни, где ни в одном из холодильников не обнаружилось коллекции глазных яблок, плавающих в стеклянных банках с бальзамирующей жидкостью. Не нашли они и запаса ядов в кладовой или поваренных книг с рецептами для каннибалов. Вот ведь странно.

Комната за комнатой, шкаф за шкафом, буфет за буфетом, ящик за ящиком, тщательно осматривая каждый предмет, чтобы убедиться, что он и правда не больше, чем кажется, друзья вели исчерпывающий обыск, пытаясь найти улики, которые могли бы изобличить миссис Бэйнберри-Смит. Документ или устройство, объясняющее природу той силы, которую она получила, используя знания другого мира, введённые ей тогда, в давней экспедиции в джунгли. Хоть какую-то подсказку, как её победить.

Потратив два часа на первый этаж и так и не приблизившись даже к малейшему открытию, они начали терять уверенность, что дом вообще хранит то, на что они рассчитывали. Если на втором этаже они ничего не найдут, у них не останется другого выхода, кроме как обыскать лабораторию. Они знали — так же твёрдо, как вообще можно что-либо знать, — что если войдут в лабораторию, то либо их вынесут оттуда мёртвыми, либо они выйдут уже изменившимися и больше не самими собой — независимо от того, есть миссис Бэйнберри-Смит в кампусе или нет.

Прежде чем подняться наверх, они воспользовались туалетом на первом этаже: «пописать» (Бенни), «отлить» (Юрген) и «облегчить давление переполненного мочевого пузыря» (Менгисту). Потом взяли из холодильника банки Pepsi и стали пить у кухонного островка. Они даже подумали съесть покупной торт, который всё ещё лежал в магазинной упаковке, но после долгих дебатов сошлись на том, что директриса вполне могла его открыть, отравить или заразить чем-то, а потом снова аккуратно запаковать. Проведя так двадцать минут, они вынуждены были признать: второго этажа они избегают не потому, что боятся ничего не найти, а потому, что боятся найти что-то.

Через час они наткнулись на запертую комнату в задней части дома. Юрген пустил в ход молоток и отвёртку против замочного механизма. Внутри оказался блестящий чёрный столб примерно в два фута шириной и пять футов высотой. Никакой непосредственной угрозы он вроде бы не представлял, но вид отрубленной головы потряс мальчиков до глубины души.

Любая отрубленная голова заставила бы кровь у них застыть, но эта была особенно страшной по трём причинам, из которых две бросались в глаза сразу. Во-первых, это была голова доктора Лайонела Бэйнберри-Смита, который, как предполагалось, сломал шею, упав с лестницы во сне. Во-вторых, голова заканчивалась металлическим ошейником шириной дюйма в два и плавала внутри стеклянной сферы, которая сама парила в воздухе в нескольких дюймах над столбом, не имея никакой видимой опоры. И как бы ни тревожило зрелище парящей в воздухе бесплотной головы, в нём было и нечто такое, что для большинства мальчиков определённого возраста обладало бы непреодолимой притягательностью, — и юноши из Дома Фелтхаммер не были исключением.

— Тело она отправляет в Канзас, — сказал Юрген, — а голову оставляет себе. Зачем она оставляет голову?

— Не думаю, что по сентиментальным причинам, — сказал Менгисту. — Фотография требовала бы меньше ухода и была бы трогательнее, чем вот это.

— Почему голова заперта в этом ошейнике? — недоумевал Бенни. — Как её сохраняют? И как эта сфера вообще может вот так висеть в воздухе?

— Если не получится превратить нас в сероглазых рабочих пчёл, — сказал Юрген, — может, мы кончим вот так.