Тут из-за отвратительного Кэтспо появилась женщина, и на миг Аптон оцепенел, зачарованный, прикованный взглядом к её прелестному лицу. До завершения восьмого десятка лет, хотя и не так часто в последние десять, ему нравилось иметь женщину. Его редкие и неизменно недолговечные связи никогда не были связаны с потребностью в обществе; для этого у него были его кролики. Секс приносил удовлетворение; однако прежде всего его возбуждало ведение тонкой, но ожесточённой психологической войны против каждой любовницы: он внушал ей сомнения в собственной ценности, заставлял гадать, не являются ли её лучшие качества на самом деле худшими, унижал её, внушая при этом, что единственный источник этого унижения — она сама. Аптон обучал её новой добродетели абсолютной терпимости. Через несколько месяцев, когда она уже ни во что не верила, ничего не осуждала и ни в чём не видела смысла, когда он вырывал её с корнем из её прошлого, он выбрасывал её в мир, уже не похожий на тот, частью которого она была прежде, чем попала под его власть, — выбрасывал без той надежды, которая могла бы помочь ей вернуть утраченное. Неудивительно, что в той или иной степени все эти женщины напоминали либо его мать, Пелагию, либо сестру, Арабеллу. Эта бойкая женщина с хвостиком, пришедшая вместе с Бенджамином Кэтспо, была похожа на Сестру меньше, чем другие, но волновала его особенно сильно, потому что обладала именно теми качествами, которые больше всего распаляли в Аптоне Тероне страсть к разрушению, — красотой, обаянием, грацией и невинностью.

Чары так крепко держали его, что он не сразу понял, что именно она несёт. Когда он увидел Арабеллу пленницей в объятиях этой суки, через поле его зрения поползли, вспыхивая, огни глазной мигрени. Где-то в глубине ушей пронзительно зазвенел высокий тиннитус, словно цикады. Во рту пересохло. Сердце заколотилось. Желудок перевернулся, будто какое-то спящее животное, меняющее положение, почки налились избытком переработанного рутбира, а яички едва не втянулись обратно в тело. Его поразил иррациональный, но мощный страх, что восемьдесят лет достижений пошли прахом, что перед ним стоит его сестра — взрослая, не с лёгкими, наполненными той водой, в которой он утопил её, когда ему было десять, а именно сестра, первая Арабелла, — дышащая воздухом и держащая Паудерпаффа, вернувшаяся теперь, когда Аптон состарился и стал уязвим. Она вернулась, чтобы сорвать его план поддерживать жизнь при помощи подходящих свиных органов, тел роботов и клона, из головы которого вынули мозг, чтобы освободить место для его собственного. Аптон испытал неудовольствие, затем раздражение, затем гнев, затем ярость, затем бешенство, а потом его наполнил столь могучий, почти божественный гнев, что ему захотелось пролить на них огонь и серу, сокрушить их кости, как, по преданию, были сокрушены обитатели Содома и Гоморры. Однако Ф. Аптон Терон не был богом. В его системе убеждений бога не существовало. Он был лишь следующим после бога существом, и всё, что он мог сделать с этими незваными гостями, которые, будь у них возможность, отказали бы ему в вечной жизни, — это нажать красную кнопку и предать их мучительной смерти от нервно-паралитического газа.

Внезапная смерть, переворачивающая все ожидания

Каким бы древним ни выглядел Ф. Аптон Терон, ярость состарила его ещё сильнее. Теперь он походил не просто на бородавчатую, обвислую, сморщенную грибовидную разновидность человечества, а на грибовидную разновидность человечества, которая к тому же умерла, была сохранена теми же способами, что применялись к трупам египетских фараонов, пробудилась через три тысячи лет и избавилась от своих погребальных пелен. Отныне, если он хотел получить столик в хорошем ресторане, ему следовало бы носить маску на лице.

Когда Терон увидел Харпер с крольчихой на руках, рот его раскрылся в беззвучном вое протеста и ярости. А затем из него ударил гейзер непристойностей. Это было такое наглое, вульгарное, похабное извержение, что Бенни почувствовал: при первой возможности ему следует выкупаться в ванне, полной дезинфицирующего геля. Старик вскочил на ноги не по-спортивному, а размахивая руками и рывками выбрасывая вперёд голову, отчего стал до гротеска похож на всполошённую курицу.

Стоя на ногах и выкрикивая ругательства, Терон вытянул правую руку, в которой держал пульт дистанционного управления, герметично запечатавший двери и окна. Если прежде он, возможно, намеревался заманить их в Палаццо дель Конильо и выжать из них объяснение, как они сумели установить, что он — один из организованных врагов Бенни, то в ярости от этого намерения не осталось и следа. Он хотел нажать вторую кнопку на пульте и, по-видимому, либо лишить их сознания, либо убить, пустив в гостиную какой-то газ.