Тогда Аптон предложил Спайку засунуть голову в одну из тех частей своей анатомии, которые никому не доставило бы удовольствия рассматривать с такой близости.

Хотя Спайк и был необычайным мастером выворачивать тело, способным, возможно, и выполнить столь невероятный трюк, у него не было нужды ходить в туалет, а потому отсутствовала и та часть, которую Терон столь грубо назвал.

Угроза быть убитыми ядовитым газом миновала, и всё же Бенни с каждым новым обменом репликами между крэгглом и сумасбродом напрягался всё сильнее.

Он взглянул на Харпер. Она улыбалась. И крольчиха тоже.

Спайк сказал Терону:

— И наконец, я хочу знать имя и местонахождение того, кто стоит во главе вашей стаи идиотов. Кто решил, что карьеру и жизнь Бенджамина нужно разрушить? Кто дал отмашку? Я хочу покончить с этим сегодня ночью.

Поразительно дерзкий, несмотря на промокшие от мочи брюки, Терон посоветовал Спайку совокупиться с самим собой, родить и отправить младенца в зоопарк, где тому и место.

Бенни не до конца уловил логику этого оскорбления, но многое в Аптоне Тероне и ему подобных вообще ускользало от понимания.

До сих пор Спайк проявлял больше терпения, чем Бенни ожидал, но и у гиганта терпение подошло к концу. Он мрачно смотрел сверху вниз на старика с таким видом, будто сейчас завяжет его в гордиев узел, а потом рассечёт мечом.

Явно напуганный, но черпая мужество из силы собственного презрения, Терон злобно уставился на Спайка снизу вверх из мокрого и вонючего кресла унижения.

— Возможно, — сказал Спайк, — вы не понимаете, насколько я предан Бенджамину, как много он для меня значит. Может быть, вам было бы легче понять, если бы я показал вам, что у меня в сердце.

И тут, с тем особым фокусническим изяществом, что присуще крэгглам, Спайк просунул руку сквозь чёрную футболку, в собственную грудь, и вырвал сердце. Он протянул его к Терону — фунт или два окровавленной мышцы, продолжавшей медленно и ровно биться. Разрыв в футболке открывал чудовищную полость.

Каждая дряблая складка на лице Терона ожила от ужаса; глаза его распахнулись, как немигающие рыбьи глаза, рот затрясся и раскрылся.

— Если вы не скажете мне то, что я хочу знать, — произнёс Спайк, — я почувствую необходимость извлечь ваше сердце и изучить его, чтобы понять, какие тайны оно хранит.

Так даже такой человек, как Ф. Аптон Терон, закованный в броню высокомерия, изолированный от разума и разведённый с реальностью, смог прийти к пониманию, что жить вечно он не будет и что, возможно, ему не осталось и минуты.

Сначала запинаясь, а потом всё быстрее, Терон выдал сведения, которых требовал Спайк, не отрывая взгляда от бьющегося сердца. Они называли себя «Лучшими». Их было пятьдесят два человека, и возглавляла их женщина по имени Ллевеллин Урнфилд. Совокупные их активы составляли две трети триллиона долларов. Хэнди Дюрок, Джилл Свифт и им подобные были сбродом, отбросами общества, неблагородной вульгарностью — не членами закрытого клуба «Лучших». Они были всего лишь инструментами, выскочками, которых можно было запугать, подкупить или иным образом заставить помогать «Лучшим» уничтожать любого, кого сочтут угрозой для Новой Истины, Нового Пути, Нового Мира, славной и неизбежной Новой Будущности. Потенциальных врагов Новой Будущности, таких как чудовище Бенни Кэтспо, определяли по критериям, установленным «Лучшими», а затем выявляли с помощью алгоритма, применённого ко всем социальным сетям, государственным архивам и корпоративным массивам данных.

— Чудовище? — сказал Бенни.

Его чувства вроде бы не должны были быть задеты, если обвинителем выступал такой безумец, как Аптон Терон; и всё же их слегка задело.

— Я не чудовище. Я просто человек, который пытается жить свою жизнь.

— Хороший человек, — добавила Харпер.

— Не идеальный, — сказал Бенни. — Таких нет. Но мне нравится думать, что я нахожусь на хорошей стороне спектра.

— Да ты вообще далеко-далеко на хорошей стороне, — настаивала Харпер.

— Не так уж далеко, просто довольно удобно устроился где-то посередине хорошей стороны спектра, — сказал Бенни, смутившись оттого, что почувствовал необходимость настаивать и на собственной добродетели, и на её пределах.

Хотя ужас по-прежнему держал Терона в когтях, на ярость он всё ещё был способен. Утверждение, что Бенни не представляет угрозы счастью и благополучию всего человечества, настолько привело его в бешенство, что он рывком поднялся из своей антикварной мочевой губки и ткнул обвиняющим пальцем в человека, которого заклеймил чудовищем, осыпая его в громогласной тираде ненависти и горечи:

— Стоишь тут со своей мальчишеской физиономией, со своими невинными глазками маленькой девочки, со своей дурацкой копной волос, прикидываешься безобидным, как крольчонок, а в своём с-с-сердце знаешь, кто ты такой на самом деле, какой ты революционер, какая ты угроза надежде и прогрессу человечества. Ты милый!

Слово «милый» он прошипел так, словно считал милоту худшей из всех возможных порочностей.