— Ты глупо, нелепо, опасно милый. И к тому же мудрый, ты, самодовольный мелкий кусок дерьма, мудрее, чем сам понимаешь. И это неправильная мудрость, основанная на истине, которая не является Новой Истиной. Когда ты поймёшь, насколько ты мудр, ты станешь мудрым и милым, ты, чванливая кучка ангельской блевотины. А когда ты мудрый и милый, у тебя появится харизма. А когда у тебя появится харизма, ты, омерзительный пай-мальчик, ты, возможно, вдохновишь других на милоту, откроешь их с-с-сердца пути вперёд, который НЕ ЯВЛЯЕТСЯ НАШИМ ПУТЁМ! Такие мерзкие твари, как ты, принесут нам Армагеддон Милоты, основанный на тупой мудрости самого тупого сорта. Ты всё испортишь. Ты мне отвратителен. Меня от тебя тошнит. Я тебя не терплю, презираю, ненавижу, гнушаюсь, ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ты мерзость, и я хочу, чтобы ты умирал мучительно, чтобы твой мозг взорвался, чтобы твоё с-с-сердце, чтобы, чтобы...

До смерти напуганный сердцем, всё ещё капавшим кровью в руке Спайка-крэггла, а затем ещё сильнее распаливший себя приступом ярости и ненависти, оставаясь при этом всё так же перепуганным, Аптон Терон доказал: как девяностолетний человек, он уже не обладает тем запасом сил, который позволил бы вместить в один рычащий припадок возмущения столько эмоций и вынести его без последствий. Рука с обвиняющим пальцем отдёрнулась от Бенни и вцепилась Терону в грудь. Вся масса его морщин смялась в выражение, говорившее: Ой-ой. Маленькие злобные глазки закатились, словно он решил заглянуть в собственную совесть, пока не стало слишком поздно. Но было уже поздно. Он рухнул ничком, что, пожалуй, стало бы благом для того, кто найдёт его первым.

— Аккуратно, — сказала Харпер.

— Давно пора, — сказал Спайк, засовывая окровавленное сердце обратно себе в грудь. Рана затянулась. Он разгладил футболку, и разрыв исчез.

Бенни сказал:

— Было время, когда я подумал бы, что раз уж я пришёл сюда и вышел на него, то отчасти виноват в этом, и мне было бы плохо.

— А теперь? — спросил Спайк.

— Я чувствую себя отчасти виноватым, но мне не плохо. И я даже немного удивлён, что мне не плохо.

— Ты пришёл к крэггл-мышлению, — с одобрением сказал Спайк.

Крольчиха так уютно устроилась на руках у Харпер, что тихонько похрапывала.

Она сказала:

— Мне надо поговорить с домоправительницей, которая помогла мне найти Арабеллу. Персонал должен знать про этот ядовитый газ или что там у него, чтобы случайно его не запустить. И потом, у них осталось не так уж много времени, чтобы как следует компенсировать себе необходимость работать на этого гада.

Она уже повернулась уходить, но добавила:

— А ещё я оставляю себе эту сладкую зайку, — и поспешила из комнаты.

— Полагаю, — сказал Спайк, — мы положим конец этой нынешней войне против тебя, Бенджамин, если нанесём визит Ллевеллин Урнфилд. Если ты готов рискнуть.

— Рискнуть чем?

— Тем, чем каждое человеческое существо рискует каждое утро, когда просыпается, — смертью.

— Ну, по крайней мере, шансы у меня вроде бы неплохие. С тобой на моей стороне — девяносто процентов выжить.

— Девяносто три, — поправил Спайк.

— Только одно.

— Что именно?

— Если мне всё-таки придётся умереть, я бы хотел, чтобы это было быстро и чисто, а не долго и ужасно.

— Будем надеяться, — сказал Спайк, когда они шли через гостиную к вестибюлю.

— Меня немного нервирует кое-что из того, что ты сказал.

— Что именно? Как мне тебя успокоить?

— Ты сказал, что мы «положим конец этой нынешней войне» против меня. Слово «нынешней» как будто подразумевает, что в будущем могут быть и другие такие войны.

— Может быть, я этого не подразумевал. Может быть, это ты сам так истолковал.

Когда они вышли в вестибюль и остановились ждать Харпер, Бенни сказал:

— По-моему, звучало так, будто ты именно это и подразумевал, причём довольно прямо.

— Ну, я пытался успокоить тебя, друг мой, но, похоже, ты мне не даёшь этого сделать. Если нам удастся сломать этих фанатиков «Лучших» или хотя бы сильно их дезорганизовать, мы сможем вернуть твою жизнь на место. Но они всегда могут перегруппироваться. Даже если их проект рухнет, всегда найдутся другие, подобные им: одни богаты, другие не богаты, но обладают политической властью и могут использовать ресурсы государства, чтобы травить тебя и других вроде тебя.

— То есть им в кайф мучить хороших людей, которые просто хотят жить мирно?

— Да. Но они ещё и боятся таких, как ты. Терон в этом был отчасти прав. Когда доброта и порядочность — то, что ещё называют милотой, — соединяются с мудростью, возникает харизма хорошего рода. А когда харизматичные люди ещё и обладают большим мужеством, они могут вдохновлять других и вместе с ними совершать по-настоящему добрые дела. Именно это до чёртиков пугает Терона и его дружков, которые заявляют, будто творят добро, даже когда творят великое зло.

— Значит, для них всё сводится к деньгам и власти?