За подстриженным двором и булыжной подъездной дорожкой, в высокой траве луга, медведи стояли в ряд, как и в прошлый раз, только теперь ближе к школе. Будь это их первое появление, Бенни, возможно, и не понял бы, что это медведи: они были чёрные, а бледная луна висела в небе, словно недособранный шар бального зала. Но и зная, кто это, он всё равно видел в этих семерых нечто загадочное — высокие фигуры с непостижимым намерением, темнее самой ночи, и у каждой — две светящиеся точки звериных глаз.

— Если мы слышим то же, что слышат медведи, — сказал Юрген, — сколько осталось до того, как мы станем такими же, как они?

— В отличие от медведей, — сказал Менгисту, — у нас есть умственная способность сопротивляться гипнозу или чему бы там их ни подвергли. Более того, интуиция подсказывает мне: когда мы слышим этот шёпот, нам важно как можно скорее собраться вместе. Поодиночке мы, возможно, уязвимы, но вместе у нас есть сила сопротивляться.

У окна Менгисту стоял в центре троицы, одной рукой обнимая Бенни за плечи, другой — Юргена, а каждый из друзей обнимал Менгисту в ответ. Они смотрели на медведей в лугу. Луна лила свет, звёзды тянулись дальше и дальше сквозь Млечный Путь, через бессчётные галактики — к самой кромке вселенной. Шёпот угас. Мальчики стояли, оставаясь нетронутыми, и вскоре медведи опустились на четыре лапы и ушли.

Сквозь всё более странные дни и ночи в Брайарбуше друзья не оставляли намерения вторгнуться в дом директрисы. Они хотели найти знание, которое привело бы к её гибели либо дало им защиту и шанс бежать, когда все остальные в школе окажутся окончательно околдованы. Когда миссис Бэйнберри-Смит обратит всё своё внимание на единственных троих в улье, чьи глаза ещё не стали серыми.

День за днём никакой возможности обыскать её дом не представлялось — до второй недели октября. Прошёл слух, что миссис Бэйнберри-Смит предстоит встреча с самыми щедрыми благотворителями академии: она уезжает во вторник и вернётся в четверг. И действительно, во вторник в два часа дня ритмичный грохот располосовал горную тишину: на подъездную дорожку перед школой опустился большой корпоративный вертолёт. Два двигателя. Высоко посаженные несущий и хвостовой винты. Современная стеклянная кабина. Машина выглядела так, будто могла брать на борт восемь-десять человек. Но поднялась в неё только директриса.

Бенни, Юрген и Менгисту наблюдали со второго этажа библиотеки, как сероглазая рабочая пчела несёт к вертолёту чемодан, а второй пилот грузит его на борт. Для этой поездки директриса была одета скромнее, чем в последнее время, хотя всё равно была во всём чёрном, и этот наряд мало что скрывал в её соблазнительной фигуре.

Когда вертолёт оторвался от дорожки, Юрген сказал:

— На нём нет ни названия компании или ведомства, ни регистрационного номера — ни на обшивке двигателя, ни на фюзеляже, ни на хвостовой балке. Они выше закона.

Вспоминая то, что они узнали, прячась в горном пиерисе в ночь, когда убили Багбоя, Бенни сказал:

— Она летит не к самым щедрым благотворителям школы. Она строит козни с ISA, Агентством внутренней безопасности.

— Очевидно, — сказал Менгисту.

Юрген заявил:

— У нас почти не осталось времени, чтобы рвануть на свободу.

— Несомненно, — согласился Менгисту.

— Другого шанса обыскать её дом у нас может и не быть, — сказал Бенни. — Надо сделать это до её возвращения.

— Бесспорно, — подтвердил Менгисту.

Рабочая пчела, которая несла чемодан директрисы, осталась стоять на дорожке и смотрела в небо, куда улетел вертолёт; на лице её застыла маска тоски. Минуты через две или три она подняла руки и стала хватать ими воздух, словно могла каким-то чудом вернуть хозяйку обратно. И вдруг издала мучительный жалобный вой — нечто среднее между скулежом и плачем немого зверя, терзаемого сильной болью. Звук был громче того, что вырвался бы у раненой собаки; и если жалоба собаки вызвала бы сострадание, то этот крик, длившийся с полминуты, пробрал троих друзей у библиотечного окна ледяным холодом.

Им требовалась пара часов, чтобы подготовиться к оправданному преступлению — взлому и незаконному проникновению. Осенний вечер наступал рано. Они опасались, что фонарики в доме Бэйнберри-Смит привлекут ненужное внимание. И никому из них не нужно было произносить вслух простую правду: обыскивать её дом ночью было чертовски страшно. Они решили дождаться раннего света.

Если бы они притворились больными, пришлось бы идти к школьной медсестре в лазарет. Поэтому они воспользовались одним из пяти личных учебных дней, положенных каждому ученику, — дней, когда в среду можно было не посещать занятия.