Осень в тех горах всегда наступала рано и проходила быстро. В тот год, когда Бенни было тринадцать, большинство видов птиц улетело на юг в тот же двухдневный период — возможно, потому, что инстинкт предупреждал их: зима может нагрянуть внезапно и с жестокой силой. Исчезновение девяноста процентов птиц само по себе не имело большого практического значения. И всё же умолкли их песни и переклички в полёте, опустело небо, а ведь один только вид птицы на крыле мог поднять человеку дух; и это было одной из многих причин, по которым настроение в Академии Брайарбуш день ото дня становилось всё мрачнее. Еда в столовой, прежде бывшая лучшим, что имелось в школе, постепенно теряла вкус, словно шеф-повар и вся его команда утратили и своё кулинарное мастерство, и всякую охоту готовить. Временами Бенни, Юрген и Менгисту слышали зловещий басовый гул, поднимавшийся из-под земли и не смолкавший по часу и дольше, словно в какой-то прежде неизвестной пещере под Брайарбушем соорудили громадную машину, и теперь она трудилась над чем-то дурным. Ночь то и дело прошивали жуткие электронные звуки, доносившиеся откуда-то за Домом Фелтхаммер, но никогда не звучавшие достаточно долго, чтобы можно было определить их источник. Кроме Бенни, Юргена и Менгисту, никто не слышал ни этого гула, ни этого электронного стенания. А если другие и слышали, то, значит, были запрограммированы не реагировать и не помнить; всё больше трое друзей начинали подозревать, что, кроме них самих, в Брайарбуше программируют всех; каким способом, с каким намерением и ради какой цели — сказать они не могли.

Хотя разум всех, кроме троих, был затуманен и не воспринимал правду о творящихся странностях, история с медведями оказалась, пожалуй, слишком поразительной, чтобы её можно было стереть из памяти тех, кто это видел. Несколько дней о ней говорила вся школа. Чёрные медведи, бродившие по здешним горным лесам и высокогорным лугам, весили около трёхсот фунтов и могли быть опасны, если их разозлить или напугать. От Академии Брайарбуш они издавна держались подальше, и Юрген утверждал, что, должно быть, инстинкт подсказывал им: большинство мальчиков, которых тут воспитывают, слишком безвкусны, чтобы стоило их есть. До последнего понедельника того сентября никто никогда не видел у опушки леса больше одного медведя за раз. Но в тот день, когда они явились, семь чёрных медведей появились в высокой траве, выстроившись в ряд, как статуи на острове Пасхи; стояли на задних лапах, чуть покачиваясь, повернувшись к школе и подняв головы, словно внимали звуку, доступному только им, или были привлечены запахом, который чуяли лишь они. Ученики и сотрудники собрались у окон, на балконах и даже во дворе, чтобы наблюдать это зрелище. Словно околдованные, медведи простояли так почти час, а потом опустились на четыре лапы и ушли в лес.

Но этим дело не кончилось.

Несколько дней спустя, в половине ведьминого часа, кошмар Бенни рассыпался, точно головоломка-пазл: яркие кусочки закрутились и посыпались в чёрную пустоту. Он резко проснулся, сбросил одеяло, выскочил из постели и, дрожа, застыл в тёмной спальне. Из сна он помнил только сухой шелестящий голос, говоривший на незнакомом языке. Проснувшись, он всё ещё слышал этот голос — не так громко, как во сне, но настойчиво и странно.

— Что это? — спросил Юрген, и Бенни понял, что друг стоит на другом конце комнаты, угадываясь тёмным силуэтом в слабом сиянии цифровых прикроватных часов. — Тот самый жуткий голос, что был во сне.

— У меня тоже. А что тебе снилось?

— Не помню.

— Я тоже.

— Если бы змея умела говорить, голос у неё был бы такой, — сказал Юрген.

Бенни сказал:

— Или у игуаны.

— У какой-нибудь рептилии.

— Только не дружелюбной, — сказал Бенни.

Хуже всего был не сам характер этого голоса. Бенни не мог уловить в языке шепчущего никакого смысла — да, пожалуй, и ни один лингвист на Земле не смог бы, — но в его построениях и нервном ритме чувствовалось нечто такое, от чего у него вставали дыбом волосы на затылке: его охватывало убеждение, что этот язык создан жестокой и злой расой. И всё же… несмотря на сковывающий страх, поток слов был завораживающим. Не чарующим. Не приятным. Но располагающим к себе. Будто в человеческом мозге пряталась какая-то маленькая, до сих пор не открытая железа или какой-нибудь простой свод с тайной функцией, и именно к нему обращался этот шёпот, уверенный, что сумеет повлиять на слушателя, даже внушая ему ужас.

— Не слушай! — сказал Юрген, словно его мысль шла параллельной дорожкой с мыслью Бенни.

В дверь, на которой не было замка, тихонько постучали, и Менгисту ворвался внутрь, не дожидаясь приглашения.

— Слышите? Не слушайте. Не слушайте, не слушайте.

— Это уж точно не французский и не немецкий, — сказал Юрген.

Бенни сказал:

— И не испанский, и не китайский, и вообще ни на что не похоже.

Подойдя к окну, Менгисту сказал:

— Вы видели? Нет? Тогда смотрите, смотрите. Это нужно увидеть.